Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Categories:

Неуслышанные предупреждения Леонида Леонова. Часть 3. "Рождение неслыханного мира"

Первый роман

О том, что весна всё-таки возможна, и Унтиловску не вечно стоять на земле, Леонов ощущает всё сильнее. Это выразилось в его первом романе «Барсуки», опубликованном отдельной книгой в 1925 году. Здесь нам снова приходится столкнуться с оценкой, данной Захаром Прилепиным. В своей книге он утверждает, что «Барсуки» прямо-таки пропитаны антисоветским пафосом, и удивляется, как это цензура пропустила роман в печать. «Легко трактовать этот роман как по сути антисоветский. Сегодняшнее прочтение его вообще оставляет в недоумении: как же, честная и злая, эта вещь входила в святцы советской литературы — что она там делала вообще?» — вопрошает Прилепин.

Для такого ультимативного заявления необходим набор аргументов. Есть ли они у Прилепина? Формально — да, только вот неоспоримыми их назвать никак нельзя. Критик берёт какую-то фразу или мысль — и обнаруживает в ней скрытый антисоветский подтекст, якобы заложенный Леоновым. Вот один из примеров: большевик Павел (он же Антон), с детства живший в городе и трудившийся на заводе, при возвращении в родные деревенские края принимает поганки за съедобные грибы. Прилепину этого достаточно, и он объявляет эпизод закамуфлированным идеологическим выпадом. «Вот тебе и переустройство мира! Вот тебе и строители его, лишённые всякого чувства природы и почвы!» — восклицает он, уверяя читателя, что то же самое хотел сказать о коммунистах Леонов.

Считать роман «стерильным» нельзя: критика в нём присутствует, причём открытая. Уполномоченный по хлебозаготовкам Половинкин изображён здесь отрицательным персонажем, а перекосы продразвёрстки без обиняков называются одной из причин крестьянского бунта. Но антисоветским произведением «Барсуки» не являются точно. Это широкая картина эпохи. А поскольку сама эпоха была сложной, бурливой и разноречивой, то и картина получилась яркой, многоплановой. Леонову ни к чему было «держать фигу в кармане» — он честно изобразил своё время, получив заслуженное признание со стороны читателей. И не только рядовых. «Это очень хорошая книга. Она глубоко волнует. Ни на одной из 300 её страниц я не заметил, не почувствовал той жалостной, красивенькой и лживой „выдумки”, с которой у нас издавна принято писать о деревне, о мужиках», — писал Леонову Горький.

Вкратце — о содержании книги. Двух братьев — Павла и Семёна Рахлеевых — привозят из деревни в Москву, где они попадают в услужение к зарядьевскому купцу, владельцу бакалейной лавки Быхалову. Его, а равно и пейзажи этого купеческо-ремесленного московского района, Леонов писал по собственной памяти. Она сохранила и суровые образы дедов вместе с другими обитателями Зарядья, и даже запахи: «Обычные зарядские запахи боятся солнца, бегут глубже — в провалы проходных ворот, в купеческие укладки, во мраки костоломных лестниц, в гнилые рты». Писатель не наслаждается этой картинкой, а показывает Зарядье, как есть — местом, где обитают и нужда, и несправедливость.

Несладко живётся и братьям Рахлеевым, особенно Павлу, которого сразу невзлюбил хозяин. «Без детства, без обычных шалостей Пашка вступил в жизнь, — пишет автор. — А жизнь поджидала его не медовым пирожком. У Быхалова с утра влезал он в дырявые валенцы, впрягался в санки и так, хромой и хмурый, возил по городу Быхаловскую кладь, без разбора времени, по мостовым и сугробам, в дождь и снег, лошадиным обычаем». В конце концов купец выгоняет Павла из дома за провинность — в ночь, с ожогами от уксусной кислоты, которую подросток пролил накануне.

Семён остаётся у Быхалова и, постепенно проникаясь купеческим духом, проходит «первый, второй и третий рубежи Зарядской жизни». Встреча братьев произошла только через несколько лет. Павел рассказывает о своей работе на заводе, и по мере разговора видна разделившая их пропасть. Если Семён полностью удовлетворён жизнью, собирается жениться и обзавестись собственным торговым делом, то Павел готов предъявить этому миру счёт — и за свои детские унижения, и за последующие скитания: «Книжки вот теперь читаю, — продолжал Павел полувраждебно. — Умные есть книжки про людей... Ах, да много всего накопилось...».

Начавшаяся Первая мировая война и последующие революционные вихри разрушают привычный быт Зарядья, как и всей страны. Действие романа переносится туда, откуда много лет назад братьев Рахлеевых отправили в Москву. Здесь, на селе, зреет мятеж. Но недовольство крестьян вызвано не только продразвёрсткой и произволом тех, кто представляя Советскую власть, на деле просто «держат нос по ветру» и хотят сделать себе карьеру (тот же Половинкин). Оно подогревается спорами за собственность, которые веками копились в косной деревенской среде. Два села — Гусаки и Воры — много лет не смогли поделить Зинкин луг: «Возник спор, и спор родил злобу, а из злобы и увечья и смертные случаи вытекали, потому что и до кос неоднократно доходило дело». Это всё те же конвульсии старого мира, которые, как не раз показывал Леонов, отравляют проекты социального переустройства, тянут страну назад, в трясину прошлого.

Что же победит — старое или новое? В ранних рассказах и повестях писатель склоняется к первому, не веря в возможность Советской власти одолеть тёмную силу вчерашнего дня. В «Барсуках» намечается пересмотр авторского выбора. Жители Воров уходят в леса и начинают партизанскую войну, получая прозвище барсуков. Одним из их предводителей становится Семён Рахлеев. Но эта авантюра обречена — как и все попытки старого мира, не несущего в себе творческого, созидательного начала. «Бессилье родит злобу. Был бессилен Семён выпутаться из собственной тины», — говорит автор, снова прибегая

к образу болота. В этом споре победу одерживает Павел, ставший видным большевиком и известный под именем Антона. К нему, посланному для разгрома «барсуков», в конце концов приходит с повинной брат, оставшийся в одиночестве. «Сказать пришёл, что ты, пожалуй, и прав был», — признаётся Семён в заключительной сцене романа.

«Страшен путь за перевал»

«Барсуки», выдвинувшие Леонида Леонова в первые ряды советских писателей и переведённые на несколько языков (предисловие к французскому изданию написал сам Горький), казалось, давали ему заслуженное право на отдых. Но Леонов полон творческой энергии, заставляющей его продолжать напряжённую работу. Осенью 1926 года он дописывает свой второй роман — «Вор». В писательской биографии Леонова ему суждено было стать одним из самых крупных (и по объёму, и по содержанию) и, вместе с тем, неоднозначных произведений. Сразу после появления «Вор» вызвал разные оценки — от восторженных до возмущённых. Ломать копья не перестали и последующие поколения критиков, так что отзвуки этих баталий достигли нынешнего столетия. Спорам немало поспособствовал сам Леонов, несколько раз (в 1950-е, 1980-е и 1990-е гг.) вносивший существенную правку в собственное детище.

Чтобы правильно оценить роман, необходимо окинуть взглядом период, в который он создавался и которому посвящён. Это был конец эпохи нэпа, когда его изнанка («угар нэпа») предстала в наиболее выпуклом виде. Новая прослойка предпринимателей-нэпманов усиленно прожигала жизнь, словно компенсируя лишения и страх времён «военного коммунизма». В крупных городах сотнями работали рестораны и кабаре, в которых куплетисты исполняли пошленькие песни наподобие «Бубличков» или «Лимончиков». Пышным цветом расцвела уличная преступность, возродилась проституция, угрожающие размеры принимали взяточничество и прочие должностные преступления.

Кричащее социальное расслоение бросалось в глаза. «Пооткрывалось множество ресторанов: вот „Прага”, там „Эрмитаж”, дальше „Лиссабон”, „Бар”. Официанты были во фраках (я так и не понял, сшили ли фраки заново, или они сохранились в сундуках с дореволюционных времен). На каждом углу шумели пивные — с фокстротом, с русским хором, с цыганами, с балалайками, просто с мордобоем, — вспоминал Илья Эренбург в книге „Годы. Люди. Жизнь”. — Возле ресторанов стояли лихачи, поджидая загулявших, и, как в далёкие времена приговаривали: „Ваше сиятельство, подвезу! ”. Здесь же можно было увидеть нищенок, беспризорных; они жалобно тянули: „Копеечку”. Копеек не было: были миллионы („лимоны”)... В казино проигрывали за ночь несколько миллионов: барыши маклеров, спекулянтов или обыкновенных воров…».

«На каждом шагу можно встретить и шикарную женщину, и франта по-европейски. Откуда-то явились и жирные фигуры, и красные носы, — подтверждает автор «Дневника москвича» Никита Окунев. — Недавно разбирался процесс о содержательницах домов терпимости. Значит, всё „восстановилось”. И стоило огород городить?».

Такие мысли посещали тогда многих. Окружающие явления входили в трагический диссонанс с тем, что провозгласила Октябрьская революция и что было начертано на знамёнах Красной Армии в годы Гражданской войны. Вынужденные уступки, на которые пошла Советская власть ради восстановления народного хозяйства, порождали опасения того, что отступление социализма необратимо. Многие вчерашние революционеры и бойцы считали нэп предательством, что нашло своё отражение в литературе тех лет. Так, один из героев повести Аркадия Гайдара «Всадники неприступных гор» (написанной почти одновременно с леоновским «Вором») «грезит девятнадцатым годом и из партии автоматически выбыл в двадцать втором». «…В качестве мотивировки к этому отходу написал хорошую поэму, полную скорби и боли за „погибающую„ революцию», — продолжает его характеристику писатель.

Судьба Дмитрия Векшина — главного героя «Вора» — намного трагичнее. Ещё в детстве бродячий фотограф-революционер открыл ему глаза на несправедливость окружающего мира. «Уже тогда складывалось у него путаное ощущенье, что мир — не просто игра голубых теней, что свет сплетается с тьмой, которая ему всегдашняя сообщница и соперница, а постоянное детище их — жизнь», — пишет Леонов.

С годами Векшин сам втягивается в революционную борьбу, а после начала Гражданской войны становится красным командиром. Однако, увлечённый внешней героикой движения, не может понять важность тяжёлых, но необходимых стране решений. Дмитрий приезжает в Москву, где «в витринах вспыхивали приманки нэпа, там и сям загорались цветные огни увеселений, то и дело в беседах с уха на ухо слышался двусмысленный смешок. Исподлобья следили демобилизованные солдаты революции, как расцветали соблазнами магазинные окна, вчера ещё простреленные насквозь: теперь они будили голод, страх и недоуменья». Здесь-то и произошёл окончательный переворот в его сознании, когда жена нэпмана — «нарядная и пышная, как аравийская аврора» — ударила его перчаткой по руке. «Векшину показалось, что пуговка ударила по нерву в сочлененье пальца гораздо больней, чем та вражеская пуля на фронте», — отмечает автор.

Не вынеся унижения, Векшин попадает в преступный мир и становится вожаком преступной шайки. Здесь он пытается обрести утраченный, как ему кажется, романтизм борьбы. Леонов не скрывает (особенно это заметно в первой редакции романа) своего человеческого сочувствия к герою, но показывает гибельность такого выбора. Тем более что и сам Митька — отныне «король блатного мира» — всё глубже погрязает в той трясине, бороться с которой вроде бы так страстно хотел: «Действуя исключительно по линии частной торговли, он ещё пытался уверить себя, что партизанит против ненавистного старого мира, тогда как в действительности новая профессия — её тайны, уловки, опасности — уже наложила отпечаток на всё его поведенье, и прежде всего успела отучить от труда». С ярким реализмом описывает Леонов смрадный мир притонов и окраинных кабаков, сравнивая его с дном глубокого безвыходного колодца: «свыкнувшись, люди и не заглядывали вверх».

Но и антипод Векшина — молодой купец Николай Заварихин, приехавший «покорять» нэповскую Москву, не является в глазах Леонова олицетворением здоровых и новых сил. Этот осколок старого мира одержим целью «сколотить капитал» любой ценой. В том числе нечистыми связями с воровским миром и презрением к совести, которая, по убеждению Заварихина — «это кому что выгодно». Недаром в одном из эпизодов писатель называет его двойником Векшина. «Мы теперь сила, можем всё, — бубнил Заварихин... — Вот ничего не имею, а погоди, всё приберу. Врёшь, уж меня не согнуть тогда, можем и подождать… — Временами голос его начинал звучать с такой режущей силой, что приятели, затихнув, с опаской поднимали на него глаза, как на восходящее зубатое светило частного рынка».

Одинаково гиблый путь, который олицетворяют собой эти два героя, Леонов показал с помощью образного приёма. И Векшин, и Заварихин губят любящих их женщин, разрушая возможность выхода на более светлую, созидательную дорогу. Вот только и сам писатель сомневается, есть ли вокруг силы, способные остановить «расхлестнувшуюся стихию нэпа», которая стремится «любыми средствами набрать спасительную историческую скорость». С горьким разочарованием вкладывает Леонов такие слова в уста одного из героев: «Уже теперь всё устанавливается по будничному ранжиру… Пошатнувшаяся было жизнь возвращается в положенный для цивилизации порядок: чиновник скребёт пером, водопроводчик свинчивает и развинчивает, жена дипломата чистит ногти…». Зарядье, которое было фоном ранних произведений писателя, вроде как смято революционными ветрами. Но оно вновь возродилось в обличье Благуши — района тёмных переулков и тёмных личностей, которым плевать на планы социального переустройства. Советская власть, даёт понять Леонов, вряд ли осилит взятую на себя задачу, тем более что её нередко представляют такие люди, как управдом Чикилев — «человечек с подлецой». В общем, как отмечает один из персонажей романа, «за перевалом светит солнце, да страшен путь за перевал».

Совсем скоро — и это совпадёт по времени с окончанием нэпа — Леонов пересмотрит свою пессимистическую оценку. Пока же он оставляет читателя один на один с невесёлыми раздумьями. Впрочем, это не снизило, а даже подчеркнуло художественную ценность романа, ставшего честным документом своего времени. «„Вор” — оригинально построенный роман, где люди даны хотя и в освещении Достоевского, но поразительно живо и в отношениях крайне сложных», — указывал Горький. Упоминание Ф.М.Достоевского здесь неслучайно. Роман действительно перекликается с произведениями классика русской литературы — кстати, любимого писателя Леонова. Но это не подражательство, а, скорее, следование совету Достоевского — «по молекулам разбирать человека». В «Воре» Леонов добился такого глубокого психологического анализа выведенных им героев, что по праву смог занять место рядом с главными «человековедами» русской литературы — Достоевским или Львом Толстым.

Рождение неслыханного мира

Конец 1920-х годов стал переломным в истории СССР. Нэп был свёрнут, уступив место мобилизационному развитию. Принимается первый пятилетний план, положивший начало индустриализации. Это была не просто замена одних экономических механизмов на другие — в движение пришла вся страна. Удушливая атмосфера нэпа разгоняется свежим ветром, состоящим из энтузиазма миллионов людей и убеждённости в достижении великих целей.

Леонид Леонов не мог остаться в стороне от этого весеннего обновления жизни. Его захватывает вихрь всеобщего подъёма. Прежде в некоторой степени кабинетный писатель, он начинает ездить по стране, становясь свидетелем судьбоносных подвижек. Одну из таких поездок Леонов совершил в Среднюю Азию. Под её впечатлением были написаны очерк «Поездка в Маргиан» и повесть «Саранча». Сравнительно небольшие, они имеют важное значение для понимания тех изменений, которые происходили со взглядами писателя.

Казалось, грандиозные развалины древних городов и диковинные для московского жителя картины местной культуры должны были очаровать приезжего гостя. Однако за внешней оболочкой Леонов видит настоящую, тяжёлую, жизнь. Груз прошлого, как проклятие, тяготеет над местными жителями, давя их бедностью, неграмотностью, эпидемиями. Леонов описывает кишлак, где в дупле дерева над могилой праведника хранится «святая» вода. Ею принято умываться, так что трахома через больных паломников распространяется в народе. «А выдача несовершеннолетних девочек замуж? А то примечательное обстоятельство, что в 1924 году на всю республику, превосходящую размерами почти любую европейскую страну, приходилось всего сорок восемь врачей, из которых семь зубных… да и те сидели в городах?» — продолжает писатель в «Поездке в Маргиан». Его вывод однозначен: «Сегодня ещё во многом походит на вчера, но завтра вряд ли станет походить на сегодня — после завершения намеченных к постройке ирригационных сооружений, хлопковых плантаций и заводов, электростанций и шелкомотальных фабрик. В борьбе за новое Туркмении прежде всего придётся скинуть с себя нарядные лохмотья среднеазиатской экзотики, под которыми прячутся нищета, высокая заболеваемость, невежество».

«Саранча» является художественным переложением этих мыслей. Тяжело, но неотступно порывает с прошлым Советская Туркмения. Каждый день здесь — как битва за будущее. Превращению республики в цветущий край пытаются помешать налёты басмачей и пыльные бури. И те, и другие приходят из соседнего Афганистана, который является воплощением вчерашнего дня Средней Азии. Но вот появляется враг ещё более опасный: «теперь из недр Афгании, дор`огой ветров и басмачей, выступила саранча». Уничтожая посевы, оставляя за собой «ободранную, обугленную, загаженную землю», она грозит уничтожить многолетний труд людей, отбросить страну в прошлое. И уже, как первая его примета, поднимают голову муллы, твердящие, что нашествие саранчи — это божья кара.

Но на пути беды становятся инженерная мысль, ядохимикаты, а главное — люди, готовые пожертвовать всем, чтобы остановить нашествие. Вот что говорит главный герой повести Пётр Маронов, которому пришлось возглавить «оборону» на самом сложном участке, и который закаляется в этой битве, преодолевая юношеские иллюзии и сомнения: «Я покажу тебе, Шмель, удивительные штуки, а прежде всего — людей. О них надо судить, именно когда они страшны, небриты, осатанели и делают вс`емеро против своих сил… И потом: у нас любят кричать о героизме, а по-моему это следует делать молча, со сжатыми зубами. Перед кем хвастать? Старое не переубедишь, а молодое… я крепко верю в своё поколенье, Шмель». Зашевелилась даже «недвижимая глыба туркменского дехканства, тёмная, как все мужики мира»: «сама опасность придавала людям сознательность и доблесть».

Наградой стал спасённый урожай и сознание общей победы, которое намного сильнее чувства личного успеха: «Они стояли на безыменном азиатском полустанке. Громадные кипы прессованного хлопка лежали под навесом — наглядное свидетельство того, что время и усилия их не прошли даром».

Устами героя повести говорит сам писатель. Леонов тоже крепко поверил в своё поколение. Пессимизм уходит из его творчества, автор словно растворяет окно, впуская в свою мастерскую свежий воздух. Это воздух после дождя, который прибил пыль и очистил улицы от той грязи, которая накопилась за последние годы. Разумеется, никакого слепого восторга Леонов не испытывал. Привыкнув проникать в суть явлений и трезво их оценивать, он видел недостатки советского строя. Но если раньше писатель боялся, что эти недостатки рано или поздно забьют своим мутным илом родники всеобщего обновления и похоронят проект переустройства общества, то теперь они превратились в его глазах в недоделки. И у тех людей, которые готовы штурмовать небо, есть силы, чтобы эти недоделки устранить.

Программные установки нового периода леоновского творчества в наиболее ёмком виде содержатся в его выступлении на Первом Всесоюзном съезде советских писателей. Он прошёл в 1934 году, так что у нашего героя было время сформулировать свои принципы предельно чётко — и, прежде всего, для самого себя. «Товарищи, нам дано удивительное счастье жить в самый героический период мировой истории, — так начинает Леонов свою речь. — Отсюда вытекают и наши обязанности, и наши права, и наша гордость и трудности наши… ни в одну эпоху литератор не испытывал такой почётной и высокой ответственности, как сейчас. Это наше основное дело — показать в образах, глубоких и запоминающихся, великое столкновение идей, разработать хотя бы вчерне принципы новой морали и запечатлеть рождение ещё неслыханного мира». Как далее подчёркивает Леонов, художественная литература перестаёт быть только беллетристикой — «она становится одним из самых важных орудий в деле ваяния нового человека». На советского писателя ложится огромная задача — помочь стране шагать вперёд, показывая во всей полноте её свершения и её героев, открывая перед людьми образ будущего. «Всякая фальшивая нота поэтому неизменно влечёт к тому, что автор, пускай бессознательно, лишь затемняет великую правду, разъяснить которую он обязан по самому существу своего призвания», — уверен Леонов. Чтобы этого не произошло, писатель должен находиться в гуще народной жизни, «быть рядовым тружеником эпохи». «Это означает, что необходимо самому подняться на ту высоту, откуда виднее всего варварство вчерашнего каменного века, глубже осознать историческую силу новых истин, вся философская глубина и социальное величие которых в их простоте; сделаться, наконец, самому неотъемлемой частицей Советской власти, взявшей на себя Атлантову задачу построить общество на основах высшей, социалистической человечности», — заключает Леонид Леонов.

Строители будущего

На мировоззренческих основах, которые обозначил писатель, им один за другим создаются три романа — «Соть» (1930), «Скутаревский» (1932) и «Дорога на Океан» (1935). Начнём с первого из них. Говоря на съезде о близости к жизни, Леонов судил по личному опыту. Перед написанием «Соти» он ездит по стройкам первой пятилетки, посещает строительство Сясьского («Сясьстрой») и Балахнинского целлюлозно-бумажных комбинатов, знакомится с сотнями людей — от руководителей до рядовых рабочих. Поэтому среда, в которую поместил писатель своих героев, оказалась убедительной и яркой. «Подлинным творчеством» назвал книгу Горький, добавив, что написана она «вкуснейшим, крепким, ясным русским языком».

Завязка романа происходит в малообжитом лесном краю. Обитателей тамошних деревушек почти не коснулись бури эпохи. Они живут тем же бытом, что их деды и прадеды, даже глава сельсовета Ипат Лукинич лишь для виду использует советскую риторику, на деле это обломок старого режима, прежде служивший швейцаром «у барыни». «Хороший бы из тебя черносотенец вышел, товарищ!» — говорит ему главный герой Увадьев.

Неподалёку, на высоком берегу реки Соть, стоит древний монашеский скит. Это не очаг духовности и просвещения, какими были церковные форпосты в северных землях несколько веков назад. Давно, задолго до революции, превратился он в этакую нору, полную тёмных, озлобленных на мир людей. Леонов обильно пересыпает текст метафорами, дающими представление об этом месте: «могильная тишина», «человеческая пустыня», «кусок семнадцатого века», «червоточина». Монахи с враждебностью встречают известие о строительстве бумажного комбината, которое должно уничтожить их обиталище. Они сравнивают вторжение индустрии с апокалипсисом, предрекая Советской власти всяческие кары.

Но у тех, кто несёт в эти глухие места новую жизнь, своя, горячая, убеждённость. «Вот мы встанем на этом месте, на берегу, где старики сидят… видишь? Будем строить большой завод, каких праведники твои и в видениях не имели. На том заводе станем мы делать целлюлозу из простой ели, которая вот она, пр`опасть, без дела стоит. Из неё станут люди бумагу делать — для науки, порох`а — чтоб отбиваться от врагов, и многое другое на потребу живым… И отсюда поведётся красота!» — объясняет одному из монахов большевик Увадьев.

Этот человек, который кинул «вызов Соти, а вместе с ней и всему старинному обычаю, в русле которого она текла», — один из самых сильных в галерее леоновских персонажей. Характерные для него черты — непоколебимая уверенность в правоте своего дела, огромная требовательность к себе и к окружающим — в большей или меньшей степени проявлялись в героях более ранних произведений — Павле (Антоне) в «Барсуках», Петре Маронове в «Саранче».

В Увадьеве они обрели законченное, цельное воплощение. «…Нет в нём мясного состава, он из другого вылит, из красного чугуна», — говорят близко знающие его люди. Это почти на каждом шагу подтверждает сам Увадьев. «Тот, кому может быть хорошо при всяком другом строе, уже враг мне!» — заявляет он.

Однако за жёсткой, для многих отталкивающей, бронёй скрывается мечтатель, видящий перед собой благородную цель. Огромная и необъятная, она сконцентрировалась в мыслях Увадьева в образе маленькой девочки, для благополучия которой он не жалеет ни себя, ни окружающих: «Где-то там, на сияющем рубеже, под радугами завоёванного будущего, он видел девочку, этот грубый солдат, её звали Катей, ей было не больше десяти. Для неё и для её счастья он шёл на бой и муку, заставляя мучиться всё вокруг себя. Она ещё не родилась, но она не могла не прийти, так как для неё уже положены были беспримерные в прошлом жертвы».

Да, по сути, одно от другого — мечта от временных лишений — неотделимы. Увадьев понимает, что достижение цели невозможно с помощью либерального пустословия. Чтобы построить счастливый мир для всех, нужно безжалостно выкорчевать старые пни, пройтись по земле глубоким плугом и посеять в неё семена новой жизни. Что, в свою очередь, требует от строителей будущего преданности идее и готовности на любые жертвы. «Тебе жить надо, и так жить, чтоб — спросят тебя: „Что, человек, делаешь?„ — и тебе б не стыдно ответить было», — призывает Увадьев, предвосхищая мысли Павки Корчагина, увековеченные Н.А.Островским несколько лет спустя.

Рядом с Увадьевым находятся не менее пылкие люди. Сузанне — дочери богатого управляющего заводом — «однажды опротивело нарядное благочиние отцовской квартиры, горничные в крахмальных наколках и мебель, запустившая корни в пыльные углы». Она уходит из дома, участвует в Гражданской войне, а затем кончает институт, получая профессию инженера-химика. Спустя много лет встретившись с родителями, Сузанна понимает, какая пропасть их разделила. «Они довели нас до нищеты», — говорит ей мать, имея в виду Советскую власть. А дочь, поморщившись от «затхлого ветерка прошлого», вспоминает кухаркиного сына, которому во время редких его приездов стелили на полу какой-то ветхозаветный балахон.

С большой симпатией описывает Леонов и Сергея Потёмкина — председателя губисполкома. Ему первому приходит мысль создать комбинат, и для воплощения своей идеи он не жалеет сил. «Это всё лес, прорва лесу… стоит, гниёт, сохнет. В нём водятся грибы, медведи, пустынники, черти, всё — кроме разума и воли», — объясняет он. «И горячее человеческое тепло исходило от него», — добавляет автор. Со своим проектом Потёмкин обивает пороги учреждений, убеждаясь, как мало в них настоящих горящих сердец: «твердя о социализме, все называли этим словом что-то расплывчатое и как будто удалённое на века».

Начавшаяся стройка превращается в битву, в которой сталкиваются прошлое и будущее, реакционное и прогрессивное. Бывший белогвардеец Виссарион Булавин, работающий завклубом и научившийся мимикрировать («в революцию выживают либо дубы, либо гибкий осинничек, крапивка да прилипчивая ягодная травка в тени подгнивающих пней», — объясняет он своё мастерство приспособления), пытается поднять местное население на бунт. Даже природа, тоже олицетворяющая прошлое с его слепыми, неподвластными человеку силами, противится попыткам её укротить. Соть выходит из берегов, грозя уничтожить всё, построенное людьми.

Но, как и в «Саранче», человеческая воля оказалась сильнее. Круглыми сутками в ледяной воде сотни людей добровольно устраняют последствия аварии. Этот общий порыв поражает инженеров, воспитанных старой дореволюционной школой: «Бураго опустил глаза; на его памяти случались не раз строительные катастрофы, но этой добровольной отваги он не встречал никогда. Очень туго и с усмешкой, точно его понуждали на фальшь, он сообразил: тогда гибло чужое, тогда гибло только золото». Поставлен в тупик и иностранный инженер, приехавший на Соть. «Временами он совсем отказывался понимать смысл и судьбы этой пространной географической нелепости, какой представлялась ему Россия, где уживались и треск социального половодья, и мудрая, проницательная тишина», — иронизирует Леонов.

Но в том-то и дело, что новая, социалистическая, Россия избавилась от вековечного низкопоклонства перед Западом и с полным на то основанием может смотреть на него сверху вниз. В этом смысле показателен спор Увадьева с инженерами. Последние протестуют против использования новейших машин, «которые в ту пору и за границей-то испытывались пока без особого успеха». «…Четыреста двадцать метров в минуту — это действительно не для нас, у которых Азия за плечами», — скептически настроен один из них, Бураго. Ему возражает Увадьев, уверенный в бесконечных возможностях Советской страны. «У нас вообще любят скулить о прошлом, потому что безвольны к будущему, — отрезает он. — Ты слушай не стоны, а цифры! Купи билет и поезжай по стране; ты увидишь новые избы, новые заводы, новых людей…».

Леонов постоянно подчёркивает, что строительство комбината на Соти — это отражение подвига, который совершала вся страна. «При кратких промельках луны корпуса лесов представали как остовы огромных кораблей, на которых отважные собирались отплыть в обетованные земли», — пишет он. Этот символ встречается на протяжении книги не единожды. «Ломались рули, и их заменяли новыми; только от мудрости капитана и выносливости самой команды зависел успех рейса туда, куда ещё не заходили корабли вчерашнего человечества», — думает герой книги.

Заканчивается роман сценой, где усталый Увадьев смотрит на огни работающего уже Сотьстроя. Но за этими огнями он видел и другие — мириады огней будущего, освещающие его мечту. «Колючим, бесстрастным взглядом уставясь в мартовскую мглу, может быть, видел он города, которым предстояло возникнуть на безумных этих пространствах, и в них цветочный ветер играет локонами девочки с знакомым лицом; может быть, всё, что видел он, представлялось ему лишь наивной картинкой из букваря Кати, напечатанного на его бумаге век спустя… Но отсюда всего заметней было, что изменялся лик Соти и люди переменились на ней».

Выход книги критика в своей основной массе встретила очень благосклонно. Но уже в позднесоветское время (например, в комментариях к 10-томному собранию сочинений, изданному в 1981—84 гг.) сквозит непонимание ни героического подвига 1930-х годов, ни персонажей вроде Увадьева и Потёмкина. С псевдогуманистических позиций им пеняли на презрение к личности отдельного человека, на невнимание к вопросам духовности. Не стало ли это непонимание одним из признаков близкого конца советского проекта?..
https://www.politpros.com/journal/read/?ID=8009&journal=249
Tags: Книги, Мысли, Статьи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments