Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Categories:

Неуслышанные предупреждения Леонида Леонова. Часть 2. "Путь в литературу"

Родом из Зарядья

Леонид Леонов родился 19 (по новому стилю, 31) мая 1899 года в Москве. Его семья принадлежала к довольно распространённой на рубеже веков социальной группе. От малоземелья и нужды пореформенные крестьяне стекались в города, где работали кто извозчиком, кто чернорабочим, а кто, опустившись, пополнял ночлежки Хитровок и Сенных площадей. Деду писателя — Леону Леонову — повезло больше. Из своего родного Тарусского уезда Калужской губернии он перебрался в Москву, в Зарядье, где завёл бакалейную лавку. Своего сына Максима он тоже хотел приучить к торговому делу, но тому приглянулась иная стезя. С детства любознательный и любивший чтение, он рано начал писать стихи в стиле популярного тогда поэта-самоучки Ивана Сурикова («Что стоишь, качаясь, тонкая рябина» — самое известное суриковское стихотворение, переложенное на музыку). В 15 лет в печати вышли первые его стихи, а вскоре Максим Леонов, или Максим Горемыка, как чаще всего подписывался он под своими произведениями, сошёлся с другими поэтами из народа. Вместе они организовали своего рода литературный кружок, который регулярно собирался для бесед и даже выпускал поэтические сборники.

В семье страсть юноши не одобряли. Много позже его сын Леонид писал: «В Зарядье литературы, можно сказать, не ценили, и свой сюртук, например, в котором отправлялся на литературные выступления, поэт Максим прятал в дворницкой. Собираясь в кружок, тайком переодевался у дворника, а на рассвете, возвращаясь через окно, чтобы не будить родителя, в той же дворницкой облачался в косоворотку и поддёвку для приобретения прежнего зарядьевского обличья». Собрания молодых поэтов между тем заинтересовали полицию.

В 1892 году Максима Леонова подвергают административной высылке в Архангельск, где он провёл почти полтора года. Напуганная родня пытается «остепенить» поэта. Первый брак оказался неудачным. Во втором, с дочерью такого же зарядьевского мелкого купца — Марией Петровой — родились пятеро детей. Среди них Леонид Леонов, будущий писатель. Но ни пристальное внимание властей, ни семейные хлопоты не успокоили Максима Леонова. «Певец природы, любви и грусти» (так характеризовали его в предисловии к одному из поэтических сборников) всё чаще обращается к социальным мотивам. Особенно ярко это проявилось после начала Первой русской революции. Леонов сближается с большевиками, выступает на похоронах убитого руководителя московской организации РСДРП Николая Баумана. Осенью 1905 года поэт вместе с товарищами организует издательство «Искры», печатающее политические статьи и стихотворные сборники революционного содержания (например, «Под красным знаменем», 1906).

С наступлением реакции издательство было закрыто, а для Максима Леонова началась череда бесконечных арестов и допросов. За издание литературы «крайнего содержания» он в общей сложности задерживался около двадцати раз, а в конце концов оказался в Таганской тюрьме, где провёл два года. После этого Максим Леонов был выслан в Архангельск и прожил там все оставшиеся годы (умер он в 1929 году).

Его семья в конце концов распалась, а дети оказались на попечении матери и двух дедов. Беды стучались в их двери одна за другой. В течение нескольких лет от болезней скончались трое из пяти детей. Неудивительно, что Леонид был окружён особой заботой домочадцев, стремившихся дать мальчику хорошее образование. В десять лет он заканчивает городское училище и поступает в 3-ю московскую гимназию.

Впечатления детства, связанные с отцом, обоими дедами и московским Зарядьем, нашли подробное отражение в первом романе писателя «Барсуки», а также в нескольких публицистических статьях. Светлыми эти воспоминания назвать сложно. «Когда-то она жила своей пёстрой и дикарской жизнью, эта зарядьевская каменная труха. Что-то копошилось в этих изогнутых и узких норах, занесённых на планы под именем переулков Ершовых, Знаменских, Кривых и Мытных, — писал он в статье «Падение Зарядья». — И, может быть, отсюда расползалась

во все концы Москвы чудацкая затейливая цвель гнилого и безрадостного времени… В тесных каморках там проживали со своими семьями злые и чахоточные мастера мелких и неприметных ремёсел. Жизнь у них была лютая и скорее заслуживала наименования жития. Искусство выжимания пота без одновременной поломки костей стояло очень высоко в Зарядье. И потому трудно было осудить этих задиристых, ожелтевших и очумелых от страшного труда, по двенадцати часов в сутки, людей за их манеру проводить время на этой планете. Как они лупили своих жён или учили родимых деток, памятно, наверно, многим зарядьевским старожилам. Единственной их утехой было выпить в праздничный день „для забвения жизни”, — формула эта запомнилась мне с самой начальной поры моего милого детства».

Леонид жадно вбирает в себя приметы окружающего мира. Чёткие выводы делать он пока ещё не может, но именно оттуда, из детства, родом его ненависть к мещанству, забитости и всем другим язвам, так выпукло представленных в этом уголке старой Москвы. Будучи впечатлительным и развитым подростком, он подмечает все противоречия действительности и те трещинки, которые всё гуще покрывали и Зарядье, и всю Россию.

Вместе с тем писатель через всю жизнь пронёс тёплые воспоминания о старших родственниках, особенно о деде со стороны отца — Леоне Леонове, которому он длинными зимними вечерами читал жития святых и другие духовные книги, и от которого услышал немало преданий «старины глубокой». Может быть, поэтому все важнейшие произведения писателя глубоко историчны, а характеристика главных героев сопровождается подробным экскурсом в их прошлое — вплоть до раннего детства, и даже дальше — в предыдущие поколения. Тем самым Леонов подчёркивает недопустимость — да и невозможность! — замалчивания истории, автоматического отказа от неё. Каким бы мрачным ни был вчерашний день, его не перечеркнуть и не отменить — он продолжает жить в дне сегодняшнем, который ведь не взялся из ниоткуда! А чтобы старые призраки не отравляли жизнь, чтобы прошлое не тянуло постоянно назад, нужно это прошлое тщательно изучить и понять. Это касается и отдельной личности, и целого общества. Такой анализ проводят герои «Вора», «Соти», «Дороги на Океан», «Русского леса». Таким анализом в отношении самого себя и своей страны, очевидно, никогда не прекращал заниматься и сам Леонов.

Грозовые годы

Пока же он учится — причём весьма успешно! — в гимназии, увлекается живописью, театром и цирком. А ещё — пробует перо в стихах и рассказах. Некоторые из своих первых литературных опытов Леонид отправлял в Архангельск. Несмотря на расставание родителей, связей с отцом он не порывал и даже несколько раз приезжал к нему на каникулах. Максим Леонович с жаром поддерживает начинания сына и печатает его стихотворения в выпускаемой им газете «Северное утро». Впервые это произошло в 1915 году, а вскоре там же появляются его театральные рецензии, заметки «на злобу дня». Сам Леонов впоследствии весьма критически оценивал эти сочинения, сравнивая их с «детски меняющимся голосом, первой пробой голоса, настройкой лиры», и не включал их ни в один «взрослый» сборник. И всё-таки уже в этих, незрелых, произведениях просматриваются будущие мотивы — напряжённое чувство истории, отрицание ложного обывательского покоя.

После окончания гимназии, летом 1918 года, Леонов вновь едет к отцу — в относительно спокойный тогда Архангельск. Он продолжает активно публиковаться, знакомится с этнографом и художником Степаном Писаховым. Встречи с повидавшим мир человеком, влюблённым в Русский Север и хорошо знавшим местный фольклор, оказали большое влияние на Леонида. То же самое можно сказать о завязавшемся приятельстве с писателем Борисом Шергиным, талантливо перерабатывавшим поморские былины. Элементы сказа прочно вошли в леоновское творчество — как и характерные «северные» обороты речи.

С Архангельском связан и эпизод, который с подачи современных критиков возводится чуть ли не в ранг определяющего в дальнейшей судьбе Леонова. Речь идёт о его службе в белой армии. А дело было так. 2 августа 1918 года в Архангельск вошли англо-американские войска. В тот же день было образовано «Верховное управление Северной области» — марионеточное кадетско-эсеровское правительство под руководством Н.В.Чайковского. Одним из первых его решений был закон о всеобщей воинской повинности. В соответствии с ним Леонид Леонов призывается на службу и отправляется сначала на учёбу в артиллерийскую школу, а затем в интендантский отдел Северного фронта. Побывал ли он в действующей армии, сказать трудно. Родные Леонова говорят, что свалившая его «испанка» позволила избежать этого. Прилепин заявляет, что в начале 1920 года Леонов всё-таки побывал на фронте. Так или иначе, разложившиеся части белых быстро бежали под напором Красной Армии, и уже в феврале 1920 года Архангельск стал советским.

По утверждению Прилепина, Леонов всю жизнь боялся разоблачения и чуть ли не самолично уничтожал свидетельства своих «белогвардейских похождений». «Леонов прожил целую жизнь, чувствуя затылком мрачное дыхание своего прошлого, которое в любое мгновение могло настигнуть и спихнуть в небытие, — пишет он. — Не в силах избавиться от этого непреходящего страха, Леонов начинает жуткую, почти самоубийственную игру со смертью: из романа в роман у него появляется один и тот же герой — бывший белый офицер, живущий в Стране Советов: злой, сильный, упрямый волк, иногда обряжающийся в одежды смиренья и послушания».

Чувства и мысли Леонова, касающиеся его архангельского периода жизни, узнать уже не представляется возможным. Да, отец его поначалу испытывал симпатии к местным эсерам и меньшевикам, что видно из выходивших под его авторством заметок. Про Леонида сказать то же самое нельзя, хотя, учитывая молодость будущего писателя и стремительность исторических свершений, ничего зазорного в подобных колебаниях не было. Очень многие собратья Леонова по перу переживали схожие искания и долго не знали, у какого из берегов бросить якорь.

Это лишает убедительности выводы Прилепина. Говоря, как о самоочевидном и не требующем доказательств факте, что заподозренный в сотрудничестве с белым движением человек был обречён в Советской стране на гибель, он совершает грубый подлог. Лучшее доказательство тому — судьбы известных людей. Сотрудничество с белыми в годы Гражданской войны не помешало им прожить нормальную жизнь и получить достойное вознаграждение за свои таланты. Например, известнейший советский поэт и классик детской литературы С.Я.Маршак в 1918 году покинул территорию под контролем Советской власти и перебрался в Екатеринодар (ныне Краснодар). Там он сотрудничал в газете «Утро Юга», публикуя, помимо стихов, антибольшевистские фельетоны.

И это — не единичный пример. Писатель В.Г.Ян, известный своей трилогией о завоевании Руси монголо-татарами, в 1918—19 годах работал в походной типографии колчаковской армии и был редактором фронтовой газеты «Вперёд». В этой же газете печатался будущий советский писатель Всеволод Иванов. Его коллега Н.Н.Асеев сотрудничал с газетами, издававшимися «правительством» атамана Семёнова на Дальнем Востоке. Никто из них не подвергался впоследствии ни арестам, ни заключению. Более того, Асеев, Ян и Маршак стали лауреатами Сталинской премии, причём последний — четырёхкратным! Могут возразить, что журналистская работа — это не участие в боевых действиях.

В таком случае можно вспомнить жизненный путь драматурга и сценариста Евгения Шварца, воевавшего в составе Добровольческой армии и участвовавшего в «Ледяном походе» генерала Корнилова. По некоторым данным, успел повоевать у Деникина и Валентин Катаев.

Если же не ограничивать обзор писателями, то напрашивается ещё одна яркая иллюстрация. Будущий выдающийся советский военачальник и Маршал Советского Союза Леонид Говоров был мобилизован в войска Колчака и служил больше года в батарее 8-й Камской стрелковой дивизии, пока, дезертировав, не присоединился к Красной Армии.

Таким образом, кровожадность Советской власти не надо преувеличивать. Она давала возможность переосмыслить свой прежний путь и начать новую жизнь. Этим воспользовался Леонид Леонов, который не бежал за границу, а вступил в РККА и принял участие в боях на Южном фронте. Там же он редактировал военные газеты, печатая репортажи, фельетоны и стихи под псевдонимом Максим Лаптев. Даже если и были у Леонова некоторые иллюзии, связанные с белым движением, он быстро понял губительность этой антинациональной, исторически обречённой авантюры. В одном из ранних рассказов — «Белая ночь» — он писал, явно используя свои архангельские впечатления: «Значение Няндорска возрастало по мере приближения фронта: белые отступали, открывая проход к морю. Англичане сердились, грозились уйти, но не уставали давать мундиры, галеты, какие-то нелепые пушки, почти единорогов, оставшихся от бурской войны, а на духовную потребу — ром. Взамен они требовали безусловного подчинения, прославленной русской храбрости и, наконец, известное количество леса с местных лесопилок».

Путь в литературу

В Москву Леонов вернулся только в 1921 году, после трёхлетних странствий — опасных, но ставших настоящей школой жизни. В столице он трудится в слесарной мастерской, затем устраивается на более привычную работу в газету «Красный воин», живёт в доме у художника В.Д.Фалилеева и продолжает писать. В 1922 году в журнале «Шиповник» вышел рассказ «Бурыга», которым впоследствии начинались все собрания сочинений Леонова.

Успех первых рассказов был поистине феноменальным. Послушать автора, читавшего свои произведения, собиралось всё больше людей. «Читал Леонид Максимович хорошо, очень своеобразно, чрезвычайно быстро, иногда как бы выкрикивая отдельные слова. Молодой гибкий голос и приятное, выразительное лицо содействовали, в свою очередь, общему впечатлению», — вспоминал М.В.Сабашников, чей дом можно было назвать настоящим культурным центром советской столицы. Для Леонова встреча с этим человеком — известным дореволюционным и советским книгоиздателем — стала судьбоносной. И не только потому, что в издательстве братьев Сабашниковых вышли первые его книги. В 1923 году М.В.Сабашников становится тестем молодого писателя. С Татьяной Михайловной Леонов прожил 56 лет. В этом долгом счастливом браке у них родились две дочери — Наталия и Елена.

Раннее творчество Леонова обширно и многогранно — как по сюжетам, так и по стилю. Он обращается к темам народного фольклора и поморского сказа («Бурыга», «Гибель Егорушки»), ветхозаветной мифологии («Уход Хама»), истории монгольской империи («Туатамур») и средневековой Персии («Халиль»), каждый раз используя оригинальный язык и достигая невероятного проникновения в разные эпохи и культуры. Писатель словно ищет свой путь, пробует перо. Критика восприняла эти поиски по-разному. Леонова обвиняли в увлечении мистическими настроениями, излишней тяге к стилизации и экзотическим темам. Но крупные художники сразу разглядели в писателе высокое мастерство, самобытность и, главное, громадный потенциал. «Есть и другой сказ, высокий, лирический, — писал Юрий Тынянов. — И он делает ощутительным слово, и он адресован к читателю… Лирический сказовик — Леонов, молодой писатель с очень свежим языком… Теперь сам стих необычайно усложняется, сам бьётся в тупике; и прозе и стиху предстоит, по всей вероятности, разграничиться окончательно, — но на склоне течений появляются иногда неожиданно яркие вещи, — может быть, Леонов будет таким „бабьим летом” стихотворной прозы».

Тогда же Леонова замечает Горький. Пока — на расстоянии (автор «Песни о Буревестнике» жил в Италии), которое, впрочем, не помешало ему выражать своё восхищение в письмах. «…Талантливый Вы художник, — писал Горький, — берегите себя и не верьте никому, кроме себя, а особенно людям, которые пишут предисловия».

Вместе с тем неверно рассматривать первые рассказы как отвлечённую от реальной жизни стилизацию. За историческими сюжетами проглядывает напряжение эпохи, с её вихрями и тектоническими сдвигами. В своём выступлении на Первом съезде советских писателей в 1934 году Леонов — тогда уже признанный классик советской литературы — оглянулся назад и дал такую оценку своим первым рассказам: «Нас привлекала тогда необычность материала, юношеское наше воображение поражали и пленяли иногда грозные, иногда бесформенные, но всегда величественные нагромождения извергнутой лавы и могучее клубление сил, запертых в глубине жизни. Эта необычность материала зачастую прикрывала нашу литературную беспомощность. Мы все проходили тогда ещё только через орнаментальную прозу, вычурную словесную вязь, как ребята радуясь дару повторять громовые слова взрослых. Мнилось порою, любой кусок жизни этого периода годился бы в многопудовый роман, потому что он кровоточил, пульсировал и звенел в руках».

«Один сплошной Унтиловск»

Этот самокритичный анализ не отменяет важности начального периода писательской деятельности Леонов. В его ранних рассказах и повестях впервые появляется главная, на наш взгляд, ось, вокруг которой вращается всё последующее творчество писателя — отрицание мещанства, доходящее до прямо-таки осязаемой ненависти ко всему косному, ограниченному, отжившему. Леонов ещё достаточно смутно понимает законы исторического развития, сделавшие неизбежной социалистическую революцию, он далёк от полного осознания классовых противоречий во всей их сложности. Но он глубоко убеждён в необходимости глубоких перемен, в том спасительном революционном шторме, который, словами романиста Вальтера Скотта, наносит большой урон, но сметает застойные и нездоровые пары и возвращает в будущем здоровье и плодовитость.

Однако наступление нэпа, реставрация товарно-денежных отношений и возвращение частного капитала поколебали уверенность Леонова в возможности достижения этой цели. В типичном нэпмане с его стяжательством, изворотливостью и непроходимой пошлостью он видит могильщика перемен, опасается, что собственническая стихия уничтожит ростки нового мира, как заморозки губят ранние всходы. «Считаю мещанство самой злой и не преодолённой покуда опасностью. Болезнь сидит глубоко, лечить её трудно. Ветхозаветный мещанин прошлого ничто в сравнении со своим пореволюционным потомком. Нынешняя отрасль его, прокалённая огнем революции, хитра, предприимчива и мстительна. Аппетиты его велики, сожрать он может много… Лишённый творческого духа, он страшится стихийного творческого подъёма, охватившего страну», — писал Леонов в статье «О мещанстве».

Революция пошатнула старое общество, смутила и напугала его обитателей. Но инерция этого разлагающегося мира со всеми его язвами и грехами настолько сильна, что тянет назад, в своё болото, всех и всё. В «Петушихинском проломе» и «Необыкновенных рассказах о мужиках» изображена русская деревня, сохраняющая дикие, едва ли не первобытные, нравы и суеверия. Вот плотника — героя рассказа «Приключение с Иваном» — односельчане убивают за конокрадство. Он ни в чём не повинен, преступление совершил кузнец Зотов, но, как решает сход, «кузнец у нас один… а плотников четверо». А вот слепнущая крестьянка Мавра («Тёмная вода») обкрадывает молодую девушку-фельдшера, которая пытается ей помочь…

Отупляющая косность, впрочем, характерна не только для деревни. Леонов изображает городского «мелкого человека», закрывшегося в своей скорлупе и пугающегося любого движения. Причём это не обязательно незаметный обыватель — какой-нибудь конторщик или торговец. Таким «мелким человеком» может быть и известный учёный, как Фёдор Лихарев («Конец мелкого человека»). Он и ему подобные не хотят изменений, оправдываясь ложно толкуемыми этическими соображениями: «За благородство, за правду кровью платить надо, а кровь — она дороже всяких правд стоит». В действительности эти люди дрожат за собственное благополучие. Оно — пусть и убогое, пусть и полубессмысленное — для них дороже всех планов справедливого переустройства мира. Какой смысл бороться за счастье для будущих поколений, если меня в это время уже не будет? Так рассуждает эта среда, которую Леонов раз за разом сравнивает с болотом: „пузыри, на вековой тине пузыри, и вонь внутри”. Здание нового мира они готовы растащить по кирпичику „на хозяйственные нужды”, ведь „человечина — штука земная, зачем с неё разных там благородных штук спрашивать!”»

Даже люди, пытающиеся идти наперекор, несут на себе клеймо старого мира и неспособны сдвинуть его неподъёмный камень. Потому что этот камень лежит, в том числе, на их душах. Таков герой «Петушихинского пролома» — бывший конокрад Талаган, ставший большевиком.

В наиболее полной форме волнующая Леонова тема отразилась в пьесе «Унтиловск», впервые поставленной на сцене МХАТа в феврале 1928 года. Она была создана на основе одноимённой повести, написанной намного раньше, но так и не опубликованной. Действие происходит в выдуманном городе Унтиловск.

Но Унтиловск более чем реален. Это всё то же всепоглощающее болото мещанства, которое уверенно в своей непобедимости и вечности. Автор выводит целую галерею обывательских типов, среди которых опустившийся бывший дворянин Манюкин, поп Иона со своим семейством, кооператор Редкозубов, «земноводная личность» Аполлос и, главное, крысолов Черваков, претендующий на роль унтиловского философа. Он рассказывает о некоем «учёном дуралее», который изобрёл машину времени и решил сбежать от революции в будущее — «годиков на двадцать вперёд». «Но в машинке сломался рычажок, и бесколёсный вагон перемахнул на миллион лет вперёд, через века, людские жизни, сотни революций, из двадцатого века в век десятитысячный, — говорит Черваков. — И когда выглянул дуралей из окошка, то земли-то и не нашёл, и солнца не нашёл… Голый, потухший самоголейший пшик… великая дырка… Один сплошной Унтиловск».

Этот яд душевной пустоты и пошлости отравляет даже сильные личности, такие, как Виктор Буслов, которого сам Леонов сравнивал с некогда могучим, но вмёрзшим в унтиловскую почву мамонтом. У него нет сил вырваться из окружающей трясины, но он способен различить солнечный луч, способный растопить вековые льды. Таким лучом для Буслова стал рисунок талантливого мальчика Васи. «Вот Васятка растёт, греметь будет, — говорит он. — Для него наша жизнь только глупая история. А мы вот здесь… носим дым её и гарь. В счастливое время родился ты, Васятка, шагай!..». В конце пьесы Буслов прогоняет Червакова, произнеся многозначительную фразу: «Ничего, весна всегда с метелями».
https://www.politpros.com/journal/read/?ID=8009&journal=249
Tags: Книги, Мысли, Статьи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments