Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Ч.2. Глава 13 (Начало)

 

Глава 13

 

Отряд Махно быстро оправился от поражения. Его не смогли сломить ни оставление Дибривки, ни малоудачный бой у Темировки, где многие командиры, а в их числе и сам батька, получили ранения, а из 350 бойцов погибло 170. В каждом селе повстанцы могли вдвое, а то и втрое увеличить свою численность, и спустя считанные дни отряд обрел прежнюю силу, достаточную, чтобы развернуть новое наступление. 27 ноября было взято Гуляйполе.

Удача сама просилась в руки Махно. Австрийцев и немцев можно было не опасаться. Вспыхнувшие в их странах революции вызвали в рядах оккупантов брожение, снизили боевой дух. Требуя возвращения на родину, солдаты стали уходить из степных и сельских районов, сосредоточиваясь на крупных железнодорожных узлах. О военных действиях против партизан не могло идти и речи в те дни, когда само австро-немецкое командование опасалось, как бы солдаты не направили оружия против них самих.

Варто-гетманские силы тоже перестали быть реальной силой после того, как в середине ноября восстал Петлюра и начал наступление на Киев. В руках махновцев таким образом оказался огромный район, в котором Нестор лелеял мечту построить безвластное общество и который за глаза уже называли «Махновией».

Бельмом в глазу батьки оставались расквартированные в Екатеринославе 8-й корпус гетманской армии и пара батальонов немцев под руководством генерала Гронау – одни из нескольких, сохранивших в то время на Украине дисциплину и боевую мощь.

 

* * *

Было начало декабря, когда однажды, снежным и морозным утром, нарушая пустынную тишину гуляйпольских улочек, через все село на рослом, взмыленном коне промчался необычный всадник.

- Ей-богу, ребята, не вру! – божился Алеша Марченко перед разбуженными им Каретниковым, Чубенко и Белашем через минуту после того, как он по счастливой случайности едва не был сбит лошадью того самого всадника. – Не будь у меня внимания и хорошего зрения, хрен чего бы заметил. Обычная физиономия, скажу вам. Старенькая бекеша – в таких пол-наших ходят; башлык такой же, да вот только на башлыке – красная звездочка.

- Красноармеец? – удивился Виктор Белаш.

- К батьке? – с тем же чувством спросил Каретников, который всегда тайно ревновал Нестора ко всем его гостям.

- То-то и оно! Спросил, где его хата, и с места в карьер.

- Верно, какую-то весть привез, – предположил Белаш. – А, может, послан о союзе поговорить.

Вопрос был действительно не из легких. Красноармейцев здесь не видели с апреля.

- Чем гадать, не сходить ли лучше самим, да и узнать, – сказал дотоле молчавший Чубенко, и его охотно поддержали.

Дом, в котором жил сейчас Махно, стоял на краю села – в Песках. Собственную его хату сожгли немцы, теперь он ютился у своего старшего брата, тем самым вызвав еще большее уважение к себе бойцов.

Возле хаты на привязи стояла лошадь.

- Его, – сразу определил Марченко.

Да и сам гость был уже в доме. Алеша перемигнулся с товарищами, когда они вошли в жарко натопленную горницу. Незнакомец с коротко остриженными волосами и в гимнастерке без каких бы то ни было знаков отличия сидел у стола – пьяный от тепла и долгожданного отдыха. Махно был тут же. Он только что принял из рук невестки пышущий жаром самовар и поставил его на стол.

Вошедшим он приветливо улыбнулся и пригласил их принять участие в «чаевничанье». К невыразимой радости махновцев, а особенно Марченко, красноармеец, очевидно, еще не говорил о деле.

- Вы, товарищ, не стесняйтесь, по-свойски произнес Махно, – пейте чаю. Такого чаю в наше время нигде не найдешь. Трофейный!

Гость еле приметно вздохнул и, обжигаясь, с видимым удовольствием стал втягивать в себя дымящуюся жидкость.

- У вас, как я погляжу, все есть, – сказал он, посмотрев на новенькую форму сидевших по соседству махновцев. – Не мародерствуете?

Махно улыбнулся одними глазами.

- А коли мародерствовали бы – пошел бы за нами народ? – вопросом на вопрос ответил он. – Грабежом разве чего добьешься? Только себе навредишь.

- И то верно. Да только я про вас совсем другое слышал, – признался красноармеец и хитровато посмотрел на сидевших за столом.

Марченко обидчиво вспыхнул, но сдержался и промолчал.

- Земля слухами полнится – равнодушно пожал плечами Махно, как будто замечание гостя не касалось его никаким краем.

Он хотел подлить красноармейцу кипятку, но тот отодвинул чашку и решительно запротестовал.

- За чай спасибо, но дело не терпит. Уже сегодня должен вернуться.

Махно чуть заметно сделал знак глазами. Поняв намек, Каретников убрал самовар со стола на пол.

Стараясь отогнать налетевшую дремоту, красноармеец тряхнул головой и полез за пазуху своей гимнастерки. Порывшись немного, он вынул на свет божий сложенный вдвое пакет. Положив его на стол, он тщательно разгладил пакет – скорее для того, чтобы собраться с мыслями, а когда поднял глаза, в них уже не было той шутливой искорки, как прежде.

- Я послан к вам штабом 1-го Екатеринославского полка и лично товарищем Дыбенко по очень важному делу, – проговорил он и сделал многозначительную паузу.

 «Ну, что я говорил!» – эти слова отразились в торжествующем взгляде Марченко, которым он удостоил своих друзей.

Имя легендарного матроса-балтийца давно уже достигло далекого Гуляйполя и заставило Махно посмотреть на посланца с большей заинтересованностью. С восемнадцати лет включившийся в революционное движение, Павел Ефимович Дыбенко в 1915 был одним из руководителей антивоенного выступления на линкоре «Император Павел I». Аресты, заключения... Свобода пришла лишь после Февральской революции. С апреля 1917 Дыбенко – председатель Центробалта, активный участник подготовки Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде, командующий отрядами, защищавшими под Красным селом и Гатчиной город от войск Краснова и Керенского. В начале 1918 года Дыбенко становится самым молодым наркомом Советской России – по морским делам, однако был лишен всех регалий в марте того же года, когда его отдали под суд за сдачу немцам Нарвы. Однако не таким человеком был Дыбенко, чтобы отчаяться. Летом 1918 он активно включается в подпольную работу на Украине (Дыбенко сам был родом из-под Чернигова). В августе он был арестован, но уже в октябре обменивается на пленных немецких офицеров. В ноябре Павел Ефимович Дыбенко становится командующим группой советских войск на екатеринославском направлении.

- Где же сейчас находится ваш полк? – стараясь сохранить поверхностное спокойствие, спросил Нестор.

- В Лозовой. Там к нам присоединился партизанский отряд Лунёва[1].

Махновцы переглянулись. Им показалось не случайностью, что красноармеец счел нужным сделать это дополнение. Уж не с предложением ли объединить силы прибыл он и к ним?

Тем временем красноармеец вскрыл пакет и передал короткое письмо Махно.

- Дело весьма важное и спешное, – объяснил он, – должен уже сегодня вернуться с ответом.

Взяв письмо, Нестор первым делом мельком взглянул вниз – на подпись. Сам Дыбенко! Теплота удовольствия разлилась по его телу.

Еще по своей тюремной привычке Махно любил читать письма вслух. Не изменил он ей и теперь, хотя, быть может, к этому прибавился и тонкий расчет. Батька хотел показать представителю советских войск, что вопреки легендам в его отряде взаправду господствует демократия.

«Командующему повстанческими силами Александровского уезда Н.И. Махно. Лично в руки. Срочно. Строго секретно.

Из источников, вполне заслуживающих доверия, нам стало известно, что основной путь отступления германских военных соединений из Восточной Украины и Дона будет проходить по ж.д. веткам Луганск-Екатеринослав и Юзово-Александровск, т.е. через районы действия ваших отрядов. Наибольший интерес представляют несколько составов, которые будут перевозить награбленное народное добро и массу оружия. Составы охраняются бронепоездом «Кайзер Вильгельм» и прибывают на станцию Синельниково 12 декабря. Из-за того, что данная ж.д. линия находится вне нашей досягаемости, мы сочли нужным дать знать вам. Имущество народа должно быть отнято у оккупантов.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь.

Комполка П.Е. Дыбенко,

ст. Лозовая».

- Да, отбить «народное добро» было бы неплохо, – Махно задумчиво скрутил письмо в трубочку. – Вот только мои бойцы никогда еще не имели опыт борьбы с бронепоездами. Многие этой штуковины в глаза не видали. К тому же Синельниково-Екатеринослав – там врага много.

- Неужели вас это остановит? – горячо возразил красноармеец и рубанул ребром ладони по столу. – Наши войска в Лозовой меньше недели, а отовсюду только и слышишь, что о вашей находчивости в борьбе с противником.

- Рискованно, – флегматично заметил Чубенко, – бросать под огонь, на верную смерть ребят из-за какой-то мануфактуры и нескольких мешков муки...

Красноармеец не смутился. Наоборот, огонь в его глазах разгорелся еще ярче.

- Ха, мануфактура, – усмехнулся он и перегнулся через стол к махновцам, – в письме абсолютно все указывать небезопасно. Факт! А на словах мне поручено передать, что именно будет в этих составах!

- Ну-ка, ну-ка, – Махно сузил глаза.

Красноармеец принялся загибать пальцы.

- Четыре тяжелых орудия – раз, снарядов к ним – два, станковых пулеметов более двадцати – три, ручных – сотня – четыре, тысяча винтовок – пять и три вагона патронов – шесть. И это не считая оснащения бронепоезда, нового и лучше которого не было у немцев даже на Западном фронте.

Красноармеец сказал правду, но умолчал о другом. Все эти подробные сведения он должен был раскрыть лишь в том случае, если Махно даст свое согласие. Но, видя колебания батьки, он пошел ва-банк.

Нестор и штабисты были озадачены. И тут на помощь красноармейцу пришел Марченко.

- Нестор Иванович, – пламенно заговорил он, даже пересев поближе к нарочному, – такая... такая возможность... Упустим – будем после локти кусать. Не вы ли сами говорили давеча, что оружия не хватает, что боеприпасы на исходе?

Махно посмотрел на своего чересчур разговорчивого хлопца с плохо скрываемой укоризной: мол, про недостатки перед представителем чужой армии, а может, кто его знает, и шпионской, так прямо не распространяются.

Но Алеша, коли его что-нибудь увлекло, не замечал ничего вокруг, и уж тем более какие-то взгляды. С еще большей страстностью он продолжал:

- А не отобьем? Эти пушки потом направят на нас!

Красноармеец с согласием закивал.

- Молодой человек прав, – сказал он, - по некоторым данным, немцы собираются продать большую часть оружия петлюровской Директории, то есть той же белогвардейской, только с националистическим привкусом контре.

- Думаю, вернее будет послушаться товарища, – выразил свое мнение Белаш. – И операция мне видится не столь рискованной.

Видно было, что и Чубенко склонился на сторону начштаба и Алексея Марченко. Один Каретников, казалось, остался ко всему равнодушен и ждал ответа Махно. Впрочем, не он один.

А Нестор, как могло показаться со стороны, был занят лишь тем, что раскатывал по столу хлебный шарик. Расплющив его ударом ладони, он порывисто встал. Поднялся и красноармеец.

- Передай своему комполка, – набрасывая на плечи романовский кожух, как бы походя проговорил Нестор, – что я подумаю.

Разочарованный красноармеец, который явно не мог удовлетвориться таким ответом, собирался потребовать более четкого ответа, но был остановлен Чубенко, движением давшим ему знать, что все в порядке и волноваться не следует.

Уже будучи в дверях и собираясь выйти, Махно вдруг обернулся и полунасмешливо-полусерьезно сказал нарочному:

- И, кроме того, передайте товарищу Дыбенко, чтобы не позволял кому попало разводить про нас сплетни. Не он один с Лениным встречался.

... И вышел...

- Что же мне доложить? – красноармеец был в откровенном расстройстве. – Ни да, ни нет?

Чубенко приобнял его за плечи.

- Послушайте меня, человека, знающего Махно, как своего брата, – негромко и доверительно сказал он, – передайте, что он согласен, и вы попадете в цель. Я вас уверяю.

Красноармеец ускакал и Махно, словно ждавший этого, сразу вернулся в хату. Делая вид, что ничего не произошло, он с первой минуты развил активную деятельность.

- Чубенко, у тебя глаз проницательный, – сказал Нестор, между делом роясь в куче всякого барахла в углу в поисках трофейной карты-трехверстки, – подбери сотню самых отчаянных и вместе с тем самых надежных парней.

Чубенко не удержался от победного взгляда товарищам: «ну что я говорил?»

- Алеша, – даже не поднимая глаз на Марченко, обратился и к нему Махно, – вызнай, кто у нас в войске знает немецкий и пошли ко мне.

По причине своей молодости и живости характера юноша весьма редко выполнял законы субординации. Что же говорить о данной ситуации, когда перспектива рискованного и чуточку может даже авантюрного дела (что было особенно по душе Марченко) заставила его забыть обо всем? Нестор еще не успел договорить, а Алексей уже лез с ответом.

- За двух, по крайней мере, поручиться могу, – сказал он. Шатров в академии изучал, и Петренко – этот в плену во время германской год просидел.

Невнимательно прослушав его, Махно продолжил раздавать поручения.

- Ты, Семен, – повернулся он к Каретникову, – высмотри самых выносливых лошадей. Ты в этом толк знаешь. И заодно – пару-тройку тачанок... Да, везти столько добра – целый обоз нужен, – задумался батька, но тут же прервал свои размышления, – ладно, об этом я сам как-нибудь позабочусь. А вот ты, Виктор, изволь остаться. Вместе покорпим над планом всего этого безобразия. Эх, ну и задачку задали нам товарищи-большевики!

Однако каждый уже знал, что ворчит Махно из одной только привычки и кривит душой: новое дело уже завлекло его в свои сети.

* * *

Приказом самого гетмана от 10 декабря Никита Мазухин был назначен начальником штаба первой пехотной дивизии в 8-м корпусе генерала Патиева, отступившего из-под Харькова. Это было одно из последних распоряжений Скоропадского, править которому оставалось считанные дни и чья власть распространялась на один Киев. Свержение и забвение грозило гетману, но не Мазухину. Этот человек только вошел во вкус власти и сдаваться не собирался. Такие люди, как Мазухин, непотопляемы и не переведутся никогда.

Екатеринослав в конце 1918 года напоминал скорее огромный военный лагерь, чем красивейший (конечно же, после Киева и Одессы) город Украины, жизнь в котором при державной власти и под немцем не только не замерла, а, напротив, стала шумней под влиянием тысяч эмигрантов, хлынувших сюда из Советской России. Но теперь мало чего осталось от той великосветскости, пылающей на бульварах и в особняках города прежде. Место парадных экипажей заняли грузовики с солдатами, санитарные фуры с ярко-красными крестами, походные кухни, батареи тяжелых орудий, но больше всего – масса солдат – серо-зеленое скопище угрюмых, озлобленных лиц, вяло и медленно бредущих под окнами домов. Тысячи надрывных криков, тысячи приказов, сменяющих один другой каждую минуту... Но цель исхода была одна – запад, запад... Иногда в шум, к которому за эти дни вынуждены были привыкнуть жители, вторгались и другие звуки, например, бешеный визг клаксонов. Это в тяжелом, как черепаха, форде ехал какой-нибудь генерал, и живая река на время расступалась, недоброжелательно шурша, но хода не останавливала.

Тяжело, с натугой покидала полумиллионная армия немцев и австро-венгров насиженные, жирные земли Украины. Как и ранней весной, текли по дорогам роты, батальоны, полки, дивизии, но только теперь в обратном направлении. Тысячи этих ручьев со всего Левобережья собирались, объединялись в Екатеринославе, чтобы потом снова разойтись, потечь по зажиточному хуторскому Правобережью в далекую и пылавшую Германию или Австро-Венгрию, которая и существовать-то перестала в отсутствии этих запыленных, уставших солдат.

Утекал кто куда – из аристократического, веселого и беззаботного Екатеринослава – больше на «юга» – в Ростов, Крым или Одессу – под крылышко к добрым французам, которые уж, как немцы, не бросят их на произвол судьбы. Пустели рестораны, закрывались модные магазины. Мало кому хотелось дожидаться диких петлюровских стрельцов или – что еще хуже – большевиков.

Не способствовала спокойствию и огромная масса скопившихся в городе войск – прежде бравых гетманских, а теперь «и Пушкин не разберет, чьих». Благодаря умелому командованию генерала Патиева, корпус еще не постигло разложение, что всегда является участью многих, очень многих военных частей в период межвластья.

Пока над губернской администрацией развевался гетманский стяг, но что будет завтра? Жовто-блакитный, парчовый прапор Петлюры или алое полотнище Советского флага? «Уж лучше сингалезцы[2]», – вздыхали отдельные обыватели и мечтательно посматривали на юг.

Покинувшие Екатеринослав богачи оказали немалую услугу военным: отпала необходимость искать помещения для штабов. Вот и Мазухину повезло – особняк местного миллионера перешел в почти безраздельное его господство.

Ожидая перемены направления ветра, 8-й корпус не предпринимал никаких действий, кроме, разве что, стычек с окрестными бандами и партизанами и патрулирования улиц в ночное время. Оттого и работы у начштаба не было почти никакой. Так, по хозяйству немного, да участие в частых совещаниях, не дававших ничего, кроме ощущения еще большей неуверенности в завтрашнем дне.

Но сегодня Никита Мазухин отложил все совещания и все встречи, которые ему приходилось проводить сообразно с его высоким постом. Под предлогом проверки казарм он отослал даже своего адъютанта Васечкина и девушку-секретаря, оставшись, таким образом, один в огромном особняке.

Однако все его действия были произведены капитаном не от желания устроить себе лишний выходной. Не таково было время, чтобы давать волю чувству праздности, и это понимал даже Мазухин. Он с плохо скрываемым волнением расхаживал по большой зале, где была устроена приемная, и часто с нетерпением глядел на наручные часы, отсчитывавшие в тот день время невероятно медлительно. Если отвести взгляд от Мазухина и перевести его к центру приемной, то станет виден небольшой банкетный столик с бутылкой вина и двумя бокалами. По сторонам от столика расположены два вольтеровских кресла, на один из которых Никита то и дело садится, но быстро вскакивает и неудержимо тянется к окну – тому самому, кое находится прямо над парадным входом.



[1] Александр Георгиевич Лунев (1895–1939) –  русский революционер и участник гражданской войны. Родился в крестьянской семье, с 1916 г. –  на Черном флоте, где включается в революци­онную борьбу. После оккупации Крыма немцами тайно пробирается в Екатеринослав. где уча­ствует в работе революционного подполья. Был арестован, приговорен к расстрелу. Однако ему удалось бежать, и Лунев перебирается в Павлоград, где начинает формировать партизанские от­ряды. В ноябре они встретились и объединились с отрядами Дыбенко, образовав 1-й екатеринославский полк.

 

 

[2] В числе высадившегося в ноябре 1918 года в Одессе франц. Корпуса были и сенегальские части (Сенегал в ту пору являлся колонией Франции).


Tags: Творчество
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments