Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Categories:

"Пламя". Ч. 2. Глава 12

Глава 12

 

До Покровского было не более пяти верст, поэтому решено было идти пешком по дороге, тем более, что лишних лошадей или бричек в Воздвижевке не было. Да и спешить было незачем: Васечкин на этом не настаивал. Унтер-офицер Галюта размашисто шагал впереди. Игнатьев, ссутулившись, замыкал шествие. Разговоров не было. Лишь Галюта не переставал сыпать глуповатыми шутками в адрес «воинственной партизанки» и «еще того старичка». Настя даже не смотрела в его сторону и была поглощена своими мыслями. Алексея Васильевича Монюшко, часто спотыкавшегося, мучил кашель.

Идти было тяжеловато. Ночью шел сильный дождь и дорогу размыло так, что она превратилась в трудно проходимое месиво. Но еще больший сюрприз ожидал их, когда они подошли к ручью. Раньше его никто не замечал, да и замечать-то было нечего – так, тонкая летом и вовсе высыхавшая струйка. Но как видно, ночью бурные потоки воды снесли мостик, и хотя сейчас ручей вернулся в прежнее русло, предстоял переход вброд.

- Эй, вольнопёр! – засучивая штанины галифе, крикнул унтер Игнатьеву. – Понесешь бабу, а старичок и сам справится!

Осторожно, чтобы ненароком не поскользнуться или не быть сбитым сильным течением, стали переходить ручей. Когда Игнатьев поднял ее и их лица очутились в непосредственной близости друг от друга, Настя ощутила его частое, возбужденное дыхание.

- Что с вами? – встревожено спросила она, неожиданно услышав еле заметно произнесенную им Настину фамилию.

- А? – вольноопределяющийся вздрогнул и посмотрел на девушку влажными, горячечными глазами. – Ваша фамилия Каховская. Вы… не родственница ли той самой Каховской, которая… в Киеве…

- Это моя сестра.

Настя отвернулась и почувствовала, что по рукам молодого человека пробежала дрожь.

- Меня восхитил ее поступок, – еще жарче заговорил Игнатьев быстро, как в бреду. – Она сделала то, что и я… мечтал сделать. Я не знаю вас, но верю, что вы боретесь за эти же идеи. Все мы разные, но цель у нас одна. И… я спасу вас, – вдруг выговорил он почти в самое ее ухо.

Настя посмотрела на него с изумлением. Игнатьев расценил это по-своему.

- И вас, и Алексея Васильевича Монюшко. Я не верю, чтобы такой человек мог совершить зло, – прибавил шепотом он.

- Но как, как вы это сделаете? – в волнении едва шевельнула губами девушка.

- Не беспокойтесь… я… смогу. Положитесь на меня.

Между тем ступили на берег. Галюта долго, с натугой натягивал сапоги и еще находил время подмаргивать Игнатьеву:

- А вольнопёр-то, я гляжу, не лыком шит! Иду, а они позади все шушукаются, все шушукаются. И момент нашел – бабенка не увильнет! Хе, и барышня-то вся раскраснелась! Дурак я, надо было самому – отдал сокровище в руки другому!

Игнатьев промолчал, но одна знающая его тайные думы Настя видела нервные, рыскающие движения его глаз по, да вдоль дороги.

Все осложнялось тем, что у него не было оружия – может, не выдали, а может, сам где-нибудь оставил по рассеянности. Такой мог вполне. У главного же «препятствия» – унтер-офицера – на плече висела скорострельная винтовка Мосина, на боку висел, видно, дареный, черкесский кинжал. Да и по силе дубообразный конвоир по меньшей мере вдвое превосходил худого, щуплого фельдшера.

Все это успела отметить про себя Настя, когда снова начался их путь по размытой дороге. Понимая, что очень важно сохранять самообладание, она изо всех сил старалась успокоиться, но сердце билось сильнее с каждой минутой. Несмотря на свою показную беспечность, Галюта исподволь внимательно наблюдал за ними, что тоже не укрылось от девушки. По этой причине она и не стремилась дать знать учителю – словом или жестом – о плане Игнатьева.

Но вольноопределяющийся почему-то медлил. Судя по обрывкам фраз унтер-офицера, до села Покровского – конечного пункта их пути – оставалось совсем немного. Все чаще, улучая момент, Каховская бросала нетерпеливые взоры на Игнатьева, но тот как будто забыл о своем обещании и шел, опустив голову.

На том месте, где дорога делала поворот, Галюта вдруг остановился и поднялся на цыпочки.

- Кажись, наши.

И в спешке стал подниматься на пригорок, с которого видно было, естественно, лучше и дальше. Настя, Монюшко и Игнатьев последовали за ним и вскоре поняли, что явилось причиной такого поведения, да и слов унтер-офицера. Вдалеке на расстоянии более полуверсты двигался быстрым шагом небольшой конный отряд. Хвосты у лошадей были обрезаны, а это значило, что надеяться на то, что это была какая-нибудь заплутавшая партизанская часть, не приходилось. Укороченные хвосты были отличительной чертой вартовских сотен.

- Э, да это же Никоненко. Друг родимый! – воскликнул Галюта и в отчаянии топнул ногой, – не заметит, ч-черт! А может, и заметит, - торопливо добавил он и сорвал с плеча винтовку.

Все внутри Насти похолодело. Ведь если он сейчас выстрелит и вартовцы подъедут, пиши пропало! Что же Игнатьев?! Она порывисто обернулась к вольноопределяющемуся.

Игнатьев был бледен. В его руках Каховская увидела внушительных размеров булыжник.

- О боже, – прошептала она.

Фельдшер сделал ей ободряющий знак. В это время щелкнул затвор. Игнатьев бросился к унтер-офицеру. Только бы успеть! Когда рука его с камнем занеслась, Настя зажмурила глаза, а когда снова открыла, Галюта уже медленно оседал с легким стоном.

- Вы убили его? – дрожащим голосом прошептала она.

Игнатьев ответить не успел. Раздался выстрел. Трудно объяснить, почему. Наверное, пальцы конвоира, уже державшие курок, в эту секунду судорожно сжались.

В отряде варты выстрел был услышан. Видно было, как командир подал знак остальным остановиться, а затем все они поскакали сюда.

- Бегите! – прокричал Игнатьев. – Бегите немедленно! Я задержу их!

С трудом оторвав от Галюты винтовку (ремень запутался о руку), он стал стрелять в сторону приближающегося отряда.

Помедлив мгновение, Настя схватила за руку Алексея Васильевича, после всего случившегося плохо соображающего, и побежала с ним к ближайшей рощице. С учителем творилось что-то странное. Да, он был далеко не в юных летах, но сила духа и подвижность тела редко изменяли ему (Настя сама была свидетельницей тому, как во время удачного боя за Дибривку Монюшко появлялся то на одном, то на другом конце цепи – до того проворен он был). Но сейчас, хотя они пробежали всего ничего, на Алексея Васильевича было жалко смотреть. Он тяжело дышал, пот крупными каплями выступил на его лбу, но что хуже всего – так это то, что учитель с огромным трудом передвигал ноги, с каждым метром все медленнее и медленнее.

- Алексей Васильевич, что же вы, что с вами? Ну прошу, соберитесь. Немного осталось, – умоляла его Настя, видя в отчаянии, что вартовые все ближе и в каждую секунду могут заметить их.

- Нет, не могу, – вымолвил Монюшко и остановился, держась за грудь, – это сердце. Беги, доченька, спасайся, а я уж на бога понадеюсь.

- Но… но они убьют вас! – заламывая руки, вскричала девушка.

- А будешь упорствовать – нас двоих! – морщась от боли, сквозь зубы произнес Алексей Васильевич. – За меня не беспокойся. Я найду способ выпутаться.

В это время частые выстрелы, посылаемые Игнатьевым, вдруг стихли. Обернувшись, Настя увидела, как поравнявшийся с ним всадник взмахнул шашкой. Юноша вскинул руки и тут же упал под копыта лошади.

- Беги же! – прохрипел Монюшко.

В глазах Каховской помутнело. Потеряв способность что-либо смыслить в тот момент, подавив в горле крик, она бросилась бежать. Бежала Настя долго, каждое мгновение ожидая услышать позади стук копыт. А когда, наконец, добежала до рощи и оглянулась, то не увидела ни всадников, ни Монюшко.

 

Когда Алексея Васильевича втолкнули в кабинет командующего, тот уже сидел за столом. Мазухин был один и, казалось, очень занят. Солнце уже поднялось, однако окно кабинета было завешано плотными шторами из темной ткани. Единственным источником света являлась яркая настольная лампа, да и то ее неширокий луч освещал только стол перед Мазухиным и нижнюю часть его лица.

- Проходите и садитесь, – не поднимая глаз, бросил Никита застывшему у двери учителю.

Одним-единственным стулом, не считая того, на котором восседал сам капитан, был старенький колченогий стул тоже возле стола, как раз напротив Мазухина, поэтому Монюшко, прошаркав по дощатому полу, сел именно на него.

Алексей Васильевич, хотя ни разу не видел Мазухина в лицо, знал, к кому его привели. Знал он также и то, зачем это сделали и оттого пощады не ждал. «Только бы сердце не подвело, – думал он, скромно складывая руки на коленях, – а, впрочем, может, оно будет и лучше – мучений меньше, одно погибать». В том, что у него будут выбивать нужные сведения силой, учитель не сомневался.

Он видел, как Никита, завершив свою работу, поставил точку, закрыл бювар, отодвинул его в угол стола и только после этого, поправив очки, взглянул на Монюшко.

- Алексей Васильевич Монюшко? – справившись по бумажке, спросил Мазухин будничным тоном.

- Да, так.

- Что-то плохо выглядите, – заметил Никита и направил свет лампы прямо в лицо Алексея Васильевича.

- Сердце, – торопливо объяснил Монюшко и, щурясь от невыносимо яркого света, несмело попросил: – Пожалуйста, уберите. Я и так плохо вижу. Во время обыска  куда-то затерялось мое пенсне.

Мазухин не пошевелился.

- А вам и не к чему видеть. Отвечайте на вопросы, с вас больше ничего и не требуется.

«Вот оно, началось», – подумал учитель, но страха почему-то не ощутил.

- По закону вы проживаете в Гуляйполе, не так ли? – осведомился капитан и скрестил пальцы.

- Так точно.

- Как же вы оказались в Дибривке? Родственники?

- Нет, – не поднимая глаз, сказал Монюшко и почувствовал злость на самого себя за то, что давно уже можно было придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение – времени-то было достаточно.

- Так отчего же?

- Меня пригласил коллега – учитель.

- Тот, у которого вы жили в Дибривке? – живо откликнулся Мазухин.

Алексей Васильевич молча кивнул.

- А вот он уверяет, что никогда вас не приглашал!   

Прикрываясь ладонью от лампы, Монюшко посмотрел на капитана и с сомнением покачал головой.

- Он не мог этого сказать.

- Почему? – усмехнулся Мазухин.

- Потому что это неправда, – глухо отозвался учитель.

Никита криво улыбнулся и хлопнул рукой по полированной поверхности стола.

- Довольно околичностей! – непонятно, обращаясь к самому ли себе или нет, сказал он.

- Это не нужно ни мне, ни вам. Я выкладываю свои карты. Нам все известно о вас, начиная со связей с Махно еще в момент его возвращения с Бутырской тюрьмы и кончая вашим участием во всех его последних операциях. Теперь извольте выложить и ваши.

- То есть, если я правильно понимаю, вы хотите, чтобы я подробно рассказал обо всем, что я знаю про Нестора Ивановича, отряд и обо всем, что с ними связано?

Мазухин, который во время перечисления Монюшко согласно наклонял голову, картинно захлопал в ладоши.

- Браво! И находятся же еще люди, льющие ушаты грязи на систему народного просвещения, существовавшую в Российской империи! Вы поразительно догадливы. Именно это, и ничто иное хотел сказать я.

- Напрасно вы радуетесь, господин военный, – в свой черед чуть улыбнулся Алексей Васильевич. – Знаете, как учитель я всегда стремился привить своим детям честность и верность слову. Тяга к честности привела меня и в отряд. Поверьте мне, я всегда был далек от политики, не понимаю ее и теперь. Я ничего не скажу вам, иначе кем же я после этого буду?  Мои ученики никогда не простят мне.

- А вы знаете, что..., – начал Мазухин, но Монюшко перебил его.

- Знаю, что вы хотите сказать. Смерти я не боюсь и пыток тоже. Мне вас жалко. Время и силы зря тратите, а они вам очень как сейчас нужны.

- Не ваше дело лезть в мое дело! – поднимаясь сорвался Мазухин и с перекошенным от злобы лицом склонился прямо к учителю. – Вы с такой уверенностью говорите, потому что не знаете, на что я способен, – прорычал он и схватил Монюшко за ворот пиджака, но тут же отпустил – так спокойны были увиденные им глаза Алексея Васильевича.

- Уже одно то что вы не отрицаете своего участия в незаконном антиправительственном вооруженном формировании, хорошо. А мы беседуем всего, – Мазухин мельком посмотрел на наручные часы, – всего десять минут. Так и до остального дотянем.

Монюшко устало провел пальцами по векам.

- Начнем с самого важного, – приступил Никита. – Вам наверняка известны ближайшие планы Махно. И...

- Господин военный, вот вы и допустили очередную глупость, – нехотя произнес Алексей Васильевич. – Смотрите сами, – сдержанно стал объяснять он, видя как скривился рот капитана, – вам, я думаю, дали знать, что меня арестовали в доме, где я жил. Следовательно, я не был с Махно во время вашей атаки. Второе. Захват села вы провели умело и молниеносно. Честь вам и хвала. Так неужели вы думаете, что после всего случившегося планы Махно остались прежними? Они кардинально изменились, но я новых планов не знаю.

Выведенный из себя рассудительностью учителя, Мазухин стукнул кулаком по столу, отчего зашаталась лампа.

- Но стратегические планы-то вам известны! – прокричал он.

- А вам нет? Плохо работает ваша разведка, если вы даже этого не знаете, – насмешливо отметил Монюшко.

- Отвечать! – весь белый от бешенства заорал Мазухин.

- Прекратим все это, господин...

Алексей Васильевич не договорил. Стремительный и расчетливый удар в висок опрокинул его на пол.

- Поднимайся! – тяжело дыша, приказал капитан, но учитель не пошевелился. – Этого еще не хватало! – отирая платком выступивший на лбу пот, пробормотал он, торопливо прошел через комнату и крикнул в раскрытую дверь: – Эй, кто-нибудь, воды!

Через минуту с ведром, наполовину наполненным колодезной водой, явился рослый бородатый фельдфебель.

- Лить, что ли? – кивнул он на учителя.

- Лей, – сказал Мазухин и стал растерянно оправдываться, скорее, перед самим собой. –Хилый какой-то арестант пошел. Толкнешь немножко – а он в обморок.

Ледяная вода не помогла. Монюшко продолжал не выказывать признаков жизни. Тогда фельдфебель, наклонившись, приложил ухо к его груди.

- Да он не дышит! – обнаружил он. – И сердце не стучит.

Мазухин в злости топнул ногой.

- Умудрился все-таки, – процедил он, – как нарочно.

- Что делать-то? – спросил фельдфебель.

- Что! Унести! Если умер – закопать где-нибудь, если нет... Да делайте сами, что хотите! Отстаньте от меня все!

Когда тело Алексея Васильевича было вынесено, капитан вернулся к столу и размашисто написал на бумаге, которую должен был отправить к начальнику губернской державной варты: «Арестованный А.В. Монюшко скончался перед допросом».

* * *

Поздно вечером в хату, занимаемую штабом повстанческого отряда, вбежал солдат. Из всего штаба здесь был один Чубенко. Остальные разошлись кто куда – наутро было решено сняться и с Гавриловки. Помощник командира дремал на лавке у стены, но как только услышал неловкое покашливание бойца, сразу вскочил и протер глаза.

- В чем дело, Петро? Враги?! – натягивая сапоги, беспокойно спросил он.

- Да нет, Алексей Николаевич, типун вам на язык. Не враги – дивчина прибежала, вас хочет видеть.

Чубенко удивленно поднял брови и недоверчиво поглядел на бойца.

- А не врешь? Так прямо и сказала, что меня видеть хочет?

- Не совсем, – признался махновец, – у нее, видать, горе какое-то – слова сказать не может, еле выпытал, что ей в штаб надо. Да только тут, я гляжу, окромя вас никого-то и нет, вот я и сказал.

Чубенко на какое-то время задумался, но забарабанившие по стеклу окна дождевые капли заставили его опомниться.

- Зови немедленно! – приказал он и на всякий случай поправил гимнастерку и убрал со стола характерные предметы чисто мужского быта – пепельницу, кем-то забытый маузер, огрызок груши.

Когда боец вернулся с полночной гостьей, Чубенко стоял спиной к двери. Но тихий возглас девушки, назвавшей его по имени, вынудили его вздрогнуть и быстро обернуться.

- Настя! – воскликнул он и кинулся к Каховской. – Откуда ты?

Это была и вправду Настя, но ее было трудно узнать. Лишения душевные и телесные не могли пройти даром. Она хотела что-то сказать, но губы не были в состоянии произнести и слова. Слезы потекли по ее щекам, и голова Насти упала на грудь Чубенко.

- Срочно найди Шатрова, – шепнул тот в растерянности замершему бойцу.

Насте во многом повезло, что в тот час именно Чубенко, а не кто-либо другой оказался в штабе. После Ивана Сергеевича он был для нее наиболее близким человеком. Из всего руководящего состава отряда Алексея Чубенко можно было по праву назвать одним из самых порядочных и человечных махновцев. Многие считали его нелюдимым, но он просто, без криков выполнял свою работу и был чужд почестям какого бы то ни было рода и предпочитал оставаться в тени. Несмотря на это, Чубенко на протяжении существования всего махновского движения (с самого его зарождения и вплоть до разрыва с ним в 1921 году) оставался ближайшим помощником Нестора Махно. Именно ему батька всегда поручал наиболее ответственные дипломатические операции, которые Чубенко, как правило, выполнял с блеском.

Женская душа – материя куда более сложная и тонкая, нежели дипломатия, но ему удалось успокоить Настю и она, хоть и сбивчиво, но рассказала ему обо всем том, что произошло.

Когда в комнату вошел Иван Сергеевич и бросился обнимать любимую, девушка снова не смогла сдержать слезы. Отвернувшись, отер скатившуюся слезу и Чубенко, ведь он был одним из тех немногих, кто знал, как страдает Шатров после исчезновения Насти.

Но та радость от встречи, которую невозможно выразить словами, уступила в сердце Ивана Сергеевича место горю и негодованию, когда он услышал об Алексее Васильевиче Монюшко. И неудивительно, ведь к старому доброму учителю Шатров успел привязаться, как к родному отцу.

По мере течения времени в штаб стали возвращаться видные махновские командиры – Белаш, Удовиченко, Алеша Марченко. Все они знали Монюшко и, услыша грустные вести, опускали головы.

- Эх, был бы я там! – не смог удержаться Марченко и судорожно вздохнул.

Последним вернулся Махно. Он был угрюм и неразговорчив, даже на фоне всеобщего уныния. Увидев Настю, он лишь чуть приметно наклонил голову, а Шатрова слегка потрепал за плечо.

- Дурные вести, – сказал он, опустившись на стул в стороне от всех, – только что приехал го Покровского крестьянин – брат одного из наших. Так вот. Он своими глазами видел, как после допроса Монюшко вынесли мертвым.

Гробовая тишина встретила его слова. Если после слов Насти еще оставалась слабая надежда, то теперь она пропала.

- Он не сказал, у кого проходил допрос? – облизав сухие губы, негромко задал вопрос Шатров.

- Говорит, – у главного.

- Мазухин! – сжал кулаки Иван Сергеевич и порывисто покинул комнату.

- Отомстим! – прошептал Марченко.

- Отомстим! – глухо зашелестело по рядам махновцев, и в этой своей решимости они были святы.


 

Tags: Творчество
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments