Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Category:

"Пламя". Ч.2. Глава 11

Глава 11

События, связанные с кровавым днем именин покойного Николая Мелентьевича Миргородского, оказали на Никиту Мазухина действие крайне своеобразное. Спасение от гибели словно встряхнуло его, да так сильно, что повытряхивались и хандра, и безучастие ко всему. Мазухину неожиданно до боли под ложечкой захотелось власти, денег и влияния. Довольно заживо тлеть в провинции! Он добьется того, чего хочет. А хотелось ему многого...

Первый шаг на пути к осуществлению честолюбивой мечты был сделан: в кармане убитого Миргородского нашли приказ за подписью самого гетмана «О произведении шт.-кап. Н. Мазухина в капитаны». С насмешкой теперь вспоминал начальник александровской варты об адъютантском житье-бытье с тремя поручичьими звездочками на погонах.

Никита решил выходить в люди. Лучший портной Александровска Лазарь Исакович не спал три дня, пошивая по его заказу новый парадный мундир. Он стал постоянным участником офицерских собраний. «Свободные вести Александровска» писали о верном сыне отечества, отцы города почитали за честь иметь у себя в гостях молодого и многообещающего офицера.

Досюда из Киева информация докатывалась противоречивая и отрывочная, но Мазухин, ставший выписывать сразу несколько губернских и уездных газет, отчетливо уяснил – грядут большие события. Все больше активизировал свою деятельность оппозиционный гетману украинский национальный союз во главе с Симоном Петлюрой. Положение Скоропадского с каждым часом становилось тем неустойчивей, что грянувшая революция в Австро-Венгрии, брожение в Германии грозили оставить его без главного и единственного гаранта его власти – полумиллионного оккупационного корпуса.

Каков будет исход, удержится ли гетман в Мариинском дворце – Никита не знал, да его это и мало тревожило. Вся соль в том, что грядет шторм, а это значит, что гребень счастливой волны может вынести его к золотому берегу Эльдорадо. В переходные моменты всегда легче достичь желаемого, были бы сноровка и напористость. А кому служить – Скоропадскому ли, Петлюре ли, новоиспеченному капитану было глубоко безразлично. Хоть самому черту!

Поэтому когда ему было предложено возглавить отряд губернской державной варты, посылаемый для разгрома Махно, Мазухин согласился без особых раздумий. Успешная операция сделает ему имя и только прибавит популярности, а уж в Киеве не дураки сидят, заметят сразу.

Маневр по взятию Дибривки был разработан им с начала и до конца. Достать тридцать бочек спирта у одного из местных заводчиков не представляло труда, а остальное – дело техники и австрийцев. Махно был разбит, село занято, бунтовщики наказаны.

Выгодное в стратегическом отношении село Покровское было превращено в центр по подавлению мятежников. Мазухин со своим небольшим штабом занял здание железнодорожного управления, находящееся недалеко от вокзала.

Как не выпить за победу? Этим и занимались офицеры гетманского и австрийского отряда в тот самый вечер, когда горела Дибривка, когда жены оплакивали мертвых мужей, а матери – сыновей.

- Думаю, начальство оценит вас по заслугам, – австрийский гауптман был щедр на похвалы, и Мазухин отвечал тем же.

В Екатеринослав уже был отправлен конный нарочный с извещением о разгроме бунтовщиков, и настроение у начальника варты было просто превосходное. Тем более, что в боях и стычках его подчиненные понесли наименьшие потери, что нельзя сказать об австрийцах.

- Николай Мелентьевич был бы доволен, – задумчиво промолвил, ставя бокал на стол, поручик Кудинов, чудом спасшийся в тот день именин.

- Не будем об этом, – недовольно ответил Мазухин и покосился на дверь – за нею послышались голоса, а в следующее мгновение дверь распахнулась и в комнату влетел раскрасневшийся корнет Васечкин, исполняющий с некоторых пор роль ординарца Мазухина.

- Господин капитан! – еще на бегу начал он, однако протестующие возгласы присутст­вующих не дали ему продолжить.

- Васечкин, – с показной строгостью сделал ему замечание Никита, – вы забыли условие? Извольте вернуться к порогу и вытереть ноги.

Всплеснув руками и криво усмехнувшись, корнет возвратился к двери и принялся с остервенением вычищать сапоги о порядком уже замызганное черное полотнище захваченного махновского знамени с тщательно выведенной надписью: «С угнетенными против угнетателей всегда!»

- Ну, еще, еще! – со смехом кричали офицеры.

Такая необычная церемония пришла на ум Мазухину, никогда особой чистоплотностью не блещущему, после того, как ему принесли трофейное знамя и он не знал, куда его деть.

- Потом и на онучи использовать можно, – подсказал прапорщик Шульц, подмигивая стесненному всеобщим вниманием корнету. – Бабы будут без ума!

- Ну, что у тебя? – наконец смилостивился Мазухин, разрешая ординарцу приблизиться и отдать честь.

- Господин капитан, пленные в количестве сорока штук доставлены в Воздвижевку! –отрапортовал корнет, растянув сжатые в кулаки руки по швам.

Мазухин придал своему лицу кислую мину и в поисках понимания переглянулся с соседями по банкету.

- Ну и что? – лениво спросил он, расправляя складки френча под офицерскими ремнями.

- Их благородие подпоручик Осоковец хочет, чтобы вы посмотрели на них и отдали приказ.

- Да что там думать! Десяток – на виселицу, остальным по полтысячи шомполов всыпать, – встрял Шульц и покачал головой, мол, нашли тоже проблему.

- Передай подпоручику, чтобы не беспокоил начальство по пустякам на ночь глядя, –дидактически произнес Мазухин, – пусть обеспечит охрану, а завтра с утра я подъеду. И передай ему, чтобы к этому времени по возможности установил личность каждого, причастность к бунту и все такое. Иди, если надо, помоги там.

Капитан рад был отвязаться от корнета, который своей чересчур неукоснительной прилежностью в исполнении дел стал частенько ему надоедать,

А мы же последуем вслед за вечно попадающим впросак Васечкиным, который возвращался в Воздвижевку с чувством двойного уныния. С одной стороны, ему не прибавила оптимизма раздражительная реакция Мазухина, которому корнет снова попался под горячую руку, а с другой – ожидание грядущего недовольства подпоручика, которое, конечно же, как всегда, так или иначе, выместится на бедном парнишке.

Как ожидал, так оно и вышло. Вволю накричавшись и заявив, что это ему так же нужно, как и командирскому составу, Осоковец усадил Васечкина за накрытый клеенкой высокий обеденный стол и бухнул перед ним стопку бумаг.

- Так мне оставаться, ваше благородие? – сглотнув в тяжком предчувствии, пролепетал корнет.

- Оставайся, оставайся, – со злорадной улыбкой отозвался подпоручик, поверх мундира накидывая на плечи меховой малахай – на дворе ударил морозец, – принимай, выясняй. Мне все это до лампочки, я у вас все равно последнюю неделю.

Васечкин так и обмер.

- Я тебе оставлю двух солдат и студентика-вольноопределяющегося – помогать протокольчик вести, – Осоковец открыл дверь. – Может, ха-ха, до утра и управишься!

Обхватив голову руками, Васечкин ощутил отчаянье и неизъяснимую тоску. И почему крайний – вечно он, почему именно он должен отдуваться за чьи-то промахи и прихоти, хотя он – всего лишь маленький, ненужный винтик? Чья тогда была затея послать его с горсточкой юнкеров – желторотых шпаков – против сотни партизан, да и еще невесть скольких озлобленных мужиков? А какая разница? Все равно на гауптвахте пришлось ночевать ему – Васечкину. Впрочем, лучше гауптвахта, чем вот так, промозглой ночью вызнавать подноготную сорока бандитов. Подпоручик, бестия, был прав: управиться к утру было бы удачей. Живо представился чеховский «Злоумышленник», а с ним – грядущая волокита и канитель.

Позвал из сеней помощника – вольноопределяющегося.

- Игнатьев, – торопливо отрекомендовался тот, то снимая, то снова надевая очки. –Киевская военно-фельдшерская школа.

«Такой до утра не протянет», – скептически оглядывая худую фигуру вольноопределяю­щегося, сразу же определил корнет и меланхолически указал тому место рядом с собой:

- Садитесь, будете вести протокол допроса.

- А вы их не б-будете, того?.. Предупреждаю, я человек демократических взглядов, –нервно заявил помощник, жестами объясняя недосказанное.

- Этим будут заниматься другие. А вообще-то вам с вашими взглядами следовало бы оставаться в Киеве. Трудно вам здесь придется, – в словах Васечкина проскользнуло сочувствие. – Вводите первого!

На бандитов с большой дороги допрашиваемые явно не смахивали. Обычные селяне – малоразговорчивые, смотрят исподлобья, кланяются при любой возможности.

- Двое были задержаны с обрезами, – доложил один из солдат, оставленных в качестве конвоиров, – у пятерых найдены ножи, у одного – шило.

- За что же их арестовали? – недоумевал Игнатьев, возмущенно тряся кулаками. – Те, с обрезами, ладно, но остальных за что?

Большинство из них были задержаны просто на улицах или за то, что держали у себя на постое махновцев...

Дело, на удивление, спорилось быстро, и в углу стола с каждым часом становилась толще стопка завершенных допросов.

- Кстати, где вы их держите? – поинтересовался корнет у солдата.

- В сарае. Место хоть и небольшое, да надежное. Сколочено на славу.

- Все равно там повнимательней. Давай следующего.

Появившийся на пороге задержанный сильно отличался от предыдущих. Интеллигентный, хоть и немного помятый, человек лет пятидесяти, он сразу приковал к себе пристальное внимание корнета.

- Подходите! – сказал Васечкин.

- Я могу сесть? - негромким голосом узнал арестованный, и когда корнет согласно кивнул, опустился на стул с уставшим видом.

- Фамилия? – привычно спросил Васечкин, и Игнатьев обмакнул перо в чернильницу.

Задержанный странновато, будто бы не поняв вопроса, посмотрел на корнета.

- Простите, дорогой друг, – мягко и неловко сказал он, – но у меня при обыске отобрали пенсне. Если бы вы попросили...

- Унтер, узнайте там, – Васечкин чуть неприязненно обратился к стоявшему у дверей солдату варты. – Итак, ваша фамилия?

- Монюшко. Алексей Васильевич, – быстро заговорил учитель. – Одна тысяча восемьсот шестьдесят шестого года.

- Подождите, подождите, – вдруг с изумленной заинтересованностью остановил его вольноопределяющийся и снял очки. Но связано это было не с тем, что он не успел записать торопливо названные Монюшко данные – перо в его руке остановилось сразу же, как только он услышал фамилию учителя.

- Не тот ли самый вы Монюшко, что участвовал в знаменитых раскопках скифского кургана Солоха под руководством Николая Ивановича Веселовского в двенадцатом, по-моему, году?

- Да, в двенадцатом и отчасти в тринадцатом, – тепло улыбнулся Алексей Васильевич и пожал протянутую ему руку взволнованного Игнатьева.

- Искренне рад с вами познакомиться. Хоть я и фельдшер по образованию, но меня всегда привлекала история. С огромным интересом читал вашу статью в «Археологическом обозрении». Очень, очень рад!

По уставу Васечкин должен был немедленно пресечь столь бурное общение секретаря с арестантом, но он не сделал это, потому что с головой погрузился в неожиданно возникший перед ним вопрос. Ему просто было не до этого. Как и Игнатьева, фамилия задержанного не оставила его равнодушным. Только причина была несколько иная.

«Монюшко, Монюшко», – мысленно повторял корнет и, вынув из кармана лист бумаги, стал спешно пробегать глазами по колонке обозначенных там имен и фамилий. Это был список установленных сподвижников Нестора Махно, работа над которым велась не один день и потребовала немало действий и операций – явных и тайных.         Монюшко А.В.... Так оно и есть! Вот он, под семнадцатым номером. Память не обманула Васечкина.

- Монюшко Алексей Васильевич, учитель средней школы села Гуляйполе? – с трудом сдерживая охватившую его радость и гордость от обнаружения хоть одного настоящего бандита, спросил корнет, сверившись со списком.

- Да, именно! – ответил за учителя до сих пор находившийся в восторге вольноопреде­ляющийся. – Вы тоже читали ту статью? Согласитесь, новое слово...

- Замолчите, Игнатьев, черт побери! – Одернул его Васечкин. – Занимайтесь своим делом и не встревайте!

Оглушенный фельдшер, которого словно с небес обрушили на землю, смолк и плюхнулся обратно на стул.

- И давно вы находитесь в отряде? – спокойно, обыденным тоном задал вопрос корнет.

- Я, – начал был Монюшко, но встретившись с ясным взглядом Васечкина, страшно побледнел и смешался – смысл спрошенного стал понятен ему только сейчас. – В... в каком отряде? – еле слышно пробормотал он.

«Вы не умеете, и навряд ли когда научитесь лгать», – по какому-то поводу сказал однажды Алексею Васильевичу Шатров, и сейчас, внезапно вспомнив эти слова, учитель потерялся еще больше.

- Ну же? – тем временем давил корнет. – По нашим сведениям, школу вы бросили в последней декаде августа.

- Помилуйте, –  наконец немного совладав с собой, попытался найти оправдание Монюшко и вымученно улыбнулся, –  у меня отпуск.   

- Третий месяц? Может, вы путаете отпуск с заслуженным отдыхом с пенсией от государства? – иронично осведомился корнет.

Алексей Васильевич сидел опустив голову. Он не мог, да и не хотел сопротивляться.

- Что ж, пока отложим, –  постучав ручкой по столу, повернулся Васечкин к Игнатьеву, который был поражен и все не мог разобраться в происходящем. – Если вам не трудно, пересядьте на вон ту скамейку у стены, –  сказал он учителю и жестом приказал солдату идти за следующим.

Унтер явился неожиданно скоро и один.

- Господин корнет, –  странно ухмыляясь, доложил он, потеряв выправку, –  там баба.  

Васечкин сам на миг растерялся, но, не желая, чтобы это кто-нибудь видел, прикрикнул на солдата:

- И что? Ты как будто бабу ни разу не видел! Вводи!

Хоть корнет, как мог наблюдать читатель, и перенял многое у своих командиров в деле жесткости, перед женщинами – вне зависимости от возраста и социального положения – одинаково конфузился и терялся. Зная об этой своей слабости, сейчас он призвал на помощь всю свою волю и выдержанность, и приготовился к встрече с существом иного пола.

Однако все было бесполезно. Первый взгляд на вошедшую – и подбородок Васечкина отвис, а тело непроизвольно обмякло.

- Анастасия Константиновна?! – прошептал он, не слыша собственного голоса.

Алексей Васильевич на какое-то мгновение приподнял голову, посмотрел на девушку и со вздохом снова опустил ее на ладони.

А вот Васечкин чувствовал себя прескверно. Тот трепет, что он в свое время испытывал перед Миргородским, корнет никак не мог умерить и  перед племянницей грозного, хотя и покойного помещика. Совершенно не думая о том, что она – тоже арестованная, он сорвался со своего места и любезно пододвинул ей табурет.

- Как поживаете, Анастасия Константиновна? – спросил Васечкин обходительно.

Настя не ответила. Сжав губы, она смотрела на изможденного учителя, потом перевела взгляд на конвоира, стоявшего у двери.

- Что записывать-то? – грубовато ввязался Игнатьев, чувствовавший обиду за столь бесцеремонное обращение с уважаемым им человеком. – Фамилия, имя?

- Не беспокойтесь, Анастасия Константиновна, –  засуетился корнет, –  я сам. Пиши: Каховская Анастасия Константиновна.

Начавшее было скрипеть по бумаге перо вольноопределяющегося на секунду замерло и он изумленно воззрился на девушку.

- Что, опять знакомого нашли? – угрожающе прошептал, наклоняясь к нему, Васечкин.

Пока Игнатьев писал, у корнета была возможность немного поразмыслить, и возможность эта завершилась для него потрясением, как только он увидел вместе и конвоира с винтовкой в руках, и Монюшко, и сидящую перед его столом Настю. Что за помутнение? Ведь не в гости же, в самом деле, пришла она сюда! Ее привели на допрос, как и других – ни больше, ни меньше.

- Подождите, но вы что тут делаете? – переведя дыхание, проговорил он в величайшем недоумении.

На этот вопрос счел нужным ответить дежуривший у двери унтер-офицер:

- Я, ваше благородие, самолично их арестовывал – ее и вот этого, – конвоир кивнул на Алексея Васильевича.

- Как вместе? – голос Васечкина упал.

- Да так. Правда, там должен был быть еще один – Шатров, кажись, но он исчез куда-то. Как мне указал Волков, так я и сделал.

-   Да стой же! – мозг которого отказывался воспринимать услышанное, вскричал корнет, тряся головой. – Какой Волков?

- Волков – прапорщик, владелец мануфактурного магазина в Дибривке, наш человек. Благодаря ему мы почти всех этих и арестовали.

- Шатров, – пробормотал Васечкин, и его бросило в озноб от одной этой фамилии. – Скажите, – пристально посмотрел он на Настю, – что вы делали после исчезновения из поместья?

- Я могу не отвечать? – тихо спросила девушка.

- Можете. Здесь можете. Но вам придется отвечать  перед другими, которые церемониться не будут. Как же я мог забыть о вашей связи с преступником Шатровым?

Пока Васечкин задавался этим вопросом, Настя успела обменяться взорами с Монюшко. Учитель лишь безнадежно покачал головой.

- Объясните, за что меня арестовали? – немного подумав, стала допытываться Каховская у корнета. – Петя, вы давно знаете меня. Неужели я похожа на человека, способного убить или… Да я и оружия с рождения в руках не держала.

- Не пытайтесь меня разжалобить, – стараясь меньше встречаться с нею взглядом, буркнул Васечкин. – Вы, может, и не способны, но, находясь в близких отношениях с одним из главарей мятежников, вы, несомненно, общались с теми, кто способен. Вот, к примеру.

Он указал на Алексея Васильевича, который при этом только горько покачал головой.

- Поэтому ваши показания будут весьма ценны для следствия, – подытожил корнет.

- Вы плохо меня знаете, если рассчитываете на это, – сухо произнесла Настя.

- Поймите, мне глубоко все равно, что вы хотите, или нет. Мне поручено всего лишь установить личности задержанных. Всем остальным будет заниматься мое начальство.

Не зная, чем ответить на необычайно смущающий его взор девушки, Васечкин принялся без надобности перекладывать с одного конца стола на другой пресс-папье, пюпитр, непонятно как очутившийся здесь бюстик Керенского и другие вещи.

Каждый был поглощен своим, и все совершенно забыли про тихо сидящего в углу Игнатьева, который давно уже вывел на бумаге и фамилию, и имя, и отчество Насти. Краска то приливала к его рябоватому, не слишком чистому лицу, то отливала, рождая бледность с примесью нездоровой желтизны. Он весь искрутился на стуле, глядя то на Каховскую, то на начертанное им на бумаге, но сказать что-либо не решался, несмотря на то, что его явно мучил некий вопрос.

Тем временем Васечкин, поинтересовавшись у конвоира, много ли еще осталось арестантов, подошел к окну и отдернул кружевную, с цветочками, занавеску.

Яркая заря уже охватила полнеба. Наступало утро.

- Светлеет, – проговорил корнет, – конечно, они еще спят, но дело тут такое, проснутся. Довольно, чтобы на меня падали шишки. Игнатьев, ты и ты, – сказал он унтер-офицеру, – отведете в Покровское этих арестованных.

- И кому их… сдать? – осклабился конвоир.

- Самому капитану Мазухину. Скажите, в связи с чем, вас сразу пропустят.

- У вас нет сердца, – услышав его слова, молвила Настя, но Васечкин демонстративно не обратил на это никакого внимания.

- Игнатьев, что же вы сидите? – удивился он.

Вольноопределяющийся нехотя поднялся, но, встретившись взглядом с девушкой, торопливо засобирался.

- Если их благородие про меня спросят, скажите, что я занят и подъеду позже, – потирая руки, напутствовал корнет, когда все четверо уже покидали комнату.


Tags: Творчество
Subscribe

  • Великий земляк - М.В. Фрунзе

    В Бишкеке почтили память Михаила Васильевича Фрунзе. Накануне 135-летия со дня рождения выдающегося революционера и полководца были возложены…

  • Главный памятник — благодарность народа

    В Киргизии вспоминают Турдакуна Усубалиева. К 100-летию со дня рождения выдающегося государственного деятеля, первого секретаря ЦК…

  • Бизнес против истории

    В столице Киргизии бесследно исчезли мемориальные доски со здания, с которым связана история города и страны. Казалось бы, частный случай, но он…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments