Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Ч.2. Глава 10 (Окончание)

* * *

Когда они вдвоем выехали из Дибривки, Марченко признался, что тоже без особой охоты воспринял приказ ехать в Воздвижевку.

- Петренко просто так не отпустит, –  мрачновато пророчествовал он, –  пить заставит. Трезвым не уедешь, можешь не сомневаться. И что только батька взъелся на него? Ну выпьют, проспятся... А то, что это австрияки, я не верю. В наше время такого добра много не найдешь. Слово ли   двадцать бочек. Перепутали что-то.

Шатров оптимизма юноши не разделял, но предпочитал не спорить, а дождаться прибытия их в село. Пока же он не мог сдержать восхищения окружающей природой.

Места по-над Волчьей от Григорьевки до Гавриловки поистине чудны для этого степного края. И в стародавние времена в Екатеринославской губернии было очень мало лесов, но здесь они росли и поражали своими размерами и могучестью росших здесь дубов, осин, берез. Чего стоят, к примеру, одни только Дибривский и Гавриловский леса, прежде служившие надежным местом спасения для беглых крестьян, а с 1918 года ставшие одним из укрытий для повстанческих сил.

Они ехали по высокому берегу реки и у Ивана Сергеевича защемило сердце, когда он увидел золотую березовую рощу на пригорке. Несколько крайних деревьев было изуродовано   некоторые обрублены до половины, некоторые склонились к земле, и один бог знает, как не засохли. Шатров тронул Марченко.

- Снаряды. В апреле здесь жаркие бои были   немцы выбивали из лесу красных. Вот и воронки. Из стопятимиллиметровых били, крупповских, –  пояснил Алексей со знанием дела.

«И досюда дошла война», –  подумал Иван Сергеевич, осторожно ведя лошадь по тропинке среди испещривших землю воронок, уже успевших порасти травой и бурьяном.

- Скоро и Воздвижевка, –  сказал Марченко, прервав беспечное насвистывание какой-то песенки, –  только сейчас свернем вправо, от реки.

Местами тропа спускалась прямо к берегу Волчьей. Сейчас это была спокойная река, слегка искрившаяся на солнце, в которой отражались, чуть колышась, росшие по берегам ракиты и березы, совсем не та Волчья, как в ту ночь, когда они ехали на разведку у Екатериновки   холодная, чем-то грозящая и уж точно неприветливая.

При ясном небе и ярком солнце дорога всегда кажется короче. Очень скоро впереди показались соломенные крыши хат и церковная маковка Воздвижевки   маленькой деревушки, затерявшейся среди перелесков.

Марченко уверенно направил своего коня по дороге   к селу, но Шатров неожиданно ухватил его поводья и сам свернул в сторону.

- Обогнем село и въедем с западной стороны, –  произнес он, а объяснять свое внезапное решение не стал.

Так и сделали. Хоть пути прибавилось на версту, уже спустя менее получаса Шатров и Марченко были на том же шляхе Дибривка-Покровское, только с западной стороны Воздвижевки. Здесь-то Иван Сергеевич и поехал прямо по дороге, больше не сворачивая. По мере приближения домов его лицо хмурилось все сильнее, а когда они въехали в деревенский переулок, вообще стало мрачнее тучи.

- Ни одного бойца, –  сквозь зубы пробормотал он и повернул голову к Алексею. –  Как это тебе? Ни постов, ни дозоров.

- Да-а, –  юноша тоже был озадачен, –  ведь будь на нашем месте враг, он бы без боя занял село.

- В том-то и дело.

Но постепенно бойцы-махновцы все же стали им встречаться. Первыми были два партизана, шедшие в обнимку и горланившие песню про Марусю. В руке одного из них была внушительных размеров бутыль с прозрачной жидкостью, и время от времени они поочередно жадно прикладывались к ее горлышку.

Дальше   больше. Попадавшиеся им на глаза махновцы едва держались на ногах, а однажды зоркий взгляд Марченко заметил лежавшего в кустах «вусмерть» пьяного повстанца.

Перед ними открылась неутешительная картина хмельного разложения еще вчера бравого отряда партизан.

Ожидая слов, Алеша смотрел на Шатрова, но Иван Сергеевич, стиснув зубы, молча ехал вперед. Его только едва заметно передергивало каждый раз, когда на их пути оказывался новый пьяный махновец.

Как оба и догадывались, главным центром печального действа была базарная площадь. Здесь, у огромных    тех самых   бочек со спиртом лежали, сидели и лишь немногие стояли, покачиваясь, бойцы-партизаны. Все они были пьяны настолько, что даже песен уже почти не было слышно. Так   лишь какое-то мычание кое-откуда.

- Где Петренко? –  голос Шатрова дрожал.

Махновский командир словно услышал его и появился сам, откуда-то сзади. Как и его подчиненные, он был навеселе, но не настолько, чтобы не быть в состоянии держаться на ногах.

- Привет дорогим гостям! –  крикнул Петренко, распахивая объятия и поправляя съехавшую набок черную каракулевую кубанку. –  Слезайте, я сегодня король, я угощаю. Эй, Гаврюшка, тащи сюда какую-нибудь баклагу, да не разлей ты, пыльным мешком из-за угла ударенный!

Первые мгновенья Иван Сергеевич не мог найти слов для ответа, но когда Петренко взял из рук партизана ковш, до краев наполненный спиртом, он не выдержал и отрывисто выговорил:

- Это... отвратительно. Я не могу поверить своим глазам, Петренко. Ваши действия достойны трибунала.

Радушная улыбка сошла с лица командира, но на ее месте быстро появилась нагловатая усмешка.

- Мы, господин Шатров, царя и охфицерьё давно уже скинули, и боремся за безвластное общество. Так что с вашим трибуналом не туда попали.

Иван Сергеевич понял, что на одних эмоциях далеко не уедешь.

- Мы въехали с Алешей со стороны Покровского. Ни одного поста, ни одного бойца в трезвом состоянии. Враг может напасть в любую минуту. Вы ведете себя, как предатель, – рублеными фразами, дав голосу немного успокоиться, говорил Шатров, но Петренко даже не смутился.

- Мои партизаны навоевались достаточно, –  заявил он... –  я даю им отдохнуть. А придет враг   так мы их папахами закидаем, да охлупками. У меня четыре пулемета, у меня трехдюймовочка у моста! –  самодовольно похвалялся Петренко.

В Шатрове закипала злоба   злоба на стоявшего перед ним махновца, которому, что говорится, море по колено; злоба на собственное бессилие что-нибудь сделать, как-нибудь помешать надвигавшейся катастрофе.

Марченко старался не вмешиваться и помалкивал, одновременно осуждающе глядел и на Ивана Сергеевича, и на Петренко. Он не хотел очутиться меж двух огней и думал с запоздалым сожалением, что еще там, в Дибривке, надо было отказаться и стоять на своем  – не поеду, мол, и все.

По своей природе Шатров был человеком достаточно спокойным и уравновешенным. Редко, очень редко подпадал он под слепую власть гнева. Но сейчас не выдержал. Не мог он равнодушно наблюдать за тем, как эти люди, поддавшись слабости, обрекают на гибель не только себя, но и сотни товарищей.

Перестав замечать ухмылки Петренко и реплики в его адрес, как чистенького интеллигентишки, Шатров соскочил с коня и подошел к Марченко. Внешне он был невозмутим и даже, казалось, более выдержан, чем всегда.

- Алексей, дайте мне вашу шашку, –  тоном, как будто он просил спички или тому подобную пустяковину, сказал Иван Сергеевич, и только в том, что он против обыкновения неожиданно обратился к товарищу на «вы», выразилось, наверное, его волнение.

Марченко какую-то секунду помешкал, покосившись на Петренко, но все-таки отстегнул шашку и протянул ее Ивану Сергеевичу.

- Товарищ Шатров, –  успел шепнуть он, –  что бы вы ни задумали там, прошу вас, подумайте как следует. Лучше вернемся в Дибривку, доложим, как есть, пусть сами разбираются.

- Уже поздно, –  также негромко отозвался Шатров, а заметя умоляющий взгляд юноши, ободряюще похлопал его по плечу. –  Не волнуйся, все будет хорошо.

Ни единым взором не удостоив Петренко, Иван Сергеевич прошел мимо него и направился к ближайшей бочке, у которой примостилась тройка бойцов. Не проронив ни слова, он обнажил шашку и резко вонзил клинок в деревянную стенку. Из образовавшегося отверстия, весело искрясь, брызнула струя спирта. Среди окурков, недогрызанных яблок и бесчисленного числа семечной лузги образовалось дымящееся озерцо, расточавшее резкий характерный запах.

В среде махновцев, наблюдавших за этой сценой, повисла мгновенная тишина, кто-то лишь изумительно присвистнул.

Насмешливо-победно осмотревшись, Иван Сергеевич с обнаженной шашкой двинулся к следующей бочке. Тут-то и взвыла, опомнившись, вся пьяная братия. Руки многих    пусть и заметно трясущиеся   выхватили тесаки и пистолеты. Исторгая угрозы, из-под насупленных бровей недобрыми глазами буравя Шатрова, они медленно, со всей площади стали стекаться к нему. В результате вокруг Ивана Сергеевича образовалось плотное кольцо повстанцев, настроенных, надо сказать, не очень доброжелательно. Но, как ни были они ослеплены спиртом и яростью, какие-то остатки дисциплины в них все еще теплились. Оттого махновцы и не спешили устраивать самосуд, выжидающе посматривая на Петренко. Он и должен был решить, что делать с наглецом.

До крови кусавший губы Марченко к своему ужасу наблюдал за знакомой картиной. Была у Петренко такая особенность, за которую его побаивались даже ближайшие друзья   в стадию гнева входил он постепенно, нескоро, но зато как закипит   так бушует, что искры вырываются. Бывало, другие уже отойдут, махнут рукой примиряюще, а Петренко только бросает в бешенство. То же и сейчас. С наружным спокойствием, словно это его и не касалось вовсе, следил он со стороны за тем, как его бойцы окружали Шатрова. Но потом, вдруг, в секунду махновский командир резко изменился в лице и, распахнув полу бушлата, с животным   рычанием вырвал из деревянной кобуры маузер.

- Убью! – с налившимися кровью глазами завопил Петренко и, ссутулившись по-обезьяньи, стал медленно наступать на Ивана Сергеевича.

Бросившийся было к Петренко Алексей был остановлен одним из партизанов, обхватившим его цепкими руками поперек тела.

- Опомнись, Петренко! – вырываясь и извиваясь, прокричал юноша, но того ничто не могло остановить.

Окружившая Шатрова толпа махновцев моментально расступилась, давая дорогу командиру. Секунда – и они оказались лицом к лицу.

Иван Сергеевич был бледен, но держался достойно. У него и в мыслях не было просить прощения или молить о пощаде. Опуститься до такого он не был способен даже сейчас, перед лицом смерти.

Пальцы Шатрова с надувшимися жилами, синими полосками, проступившими под кожей, самопроизвольно крепко сжали рукоять шашки. Это движение не скрылось от Петренко. Махновец дернул углом рта.

- Думаешь испугать своим перышком? спросил он и переложил маузер из одной руки в другую, этим самым как будто желая привлечь внимание Шатрова: мол, посмотри, что сделает твоя шашка против пистолета.

Ситуация была критическая, и Иван Сергеевич, конечно же, это чувствовал. Мгновенный взгляд вокруг. Нет, ни от кого из них помощи ждать нельзя. Красные, разгоряченные, не выражающие ничего, кроме озлобления или тупой отрешенности, лица. Повстанцы молчали, но их симпатии были не на его стороне.

В следующий момент что-то снова закричал Марченко, но его слова неожиданно потонули в звуке гулкого, хоть и отдаленного, артиллерийского разрыва.

Толпа взволнованно зашевелилась, отхлынула от Шатрова. После минутного затишья взрывы стали раздаваться подряд, так что иногда гул очередного перекрывал предыдущий. «В Дибривке», – пронесся тревожный шепот. Некоторые из бойцов, забыв про анархистские идеалы, стали креститься. Многие опасливо озирались и проверяли, на месте ли оружие.

Петренко был растерян и, опустив руки, как и все лишь ждал, что же будет дальше.

- Что это, а? – еле слышно, как юный новобранец перед генералом, спросил он Ивана Сергеевича, с которым еще минуту назад хотел расправиться.

- Боюсь, наихудшее из того, что я предполагал, – мрачно ответил Шатров и не смог удержаться от быстрого, но уничтожающего взгляда на махновца.

Петренко был красой всего отряда. Высокий, плечи с косую сажень, черные уголья глаз и удалой вихор на лбу он вгонял в краску щеки девок и заставлял восхищаться собой даже замкнутые, скрытные сердца вроде Чубенко. Но сейчас, не зная, какой и откуда опасности ждать, что предпринимать и какие отдавать приказы, он сгорбился, посмурнел.

В эту минуту из переулка на площадь ворвался на взмочаленной лошади охлюпкой худенький паренек. Его узнали многие. Это был дибривский пастушонок, еще во время боев за село и отсидки в лесу являвшийся лучшим связным в махновском отряде. Даже не соскакивая вниз, он задыхающимся голосом крикнул:

- Дибривку окружили! З пушек стреляють! Подсобить батько просит!

Забегали, засуетились бойцы, взнуздывая коней, разыскивая винтовки и ручные пулеметы. Черная весть повыбила хмель из многих голов. Про бочки никто и не поминал. Напротив, когда худо-бедно набралось с полсотни всадников, их без особых церемоний скатили с пути.

Пока соберутся другие, не ждали. Петренко сам подал пример и первым сорвался галопом, а за ним – и остальные. Приказов слышно не было. И без них каждый понимал, что надо спасать товарищей.

- Ударим им в спину, – на скаку бросал Петренко, будто оправдываясь перед Шатровым, – нас мало, но, главное, – неожиданность.

Иван Сергеевич, мчавшийся вместе со всеми, не слушал его. Сомнений быть не могло – передохнув и, наверное, получив подкрепление, австрийские, а с ними и вартовые части решили с помощью хитрости разбить Махно и для этого, обойдя укрепленную Воздвижевку, ударили по безмятежной Дибривке.

Две вещи в тот момент беспокоили в равной степени Шатрова – застигнутый врасплох отряд и опасность, угрожавшая Насте. Эта, последняя тревога, особенно усилилась, когда он увидел облака разрывов как раз над той окраиной села где стоял их дом.

Противник подготовил штурм тщательно и предусмотрительно защитил свои тылы. Поэтому, когда до крайних домов оставалось еще полверсты, путь партизанам преградили несколько десятков мадьярских гусар в синих доломанах и красных чакчирах. Даже не замедляя бег своих лошадей, чтобы перегруппироваться для боя, отряд Петренко стрелой вонзился на всем скаку во вражескую часть. Завязалась жаркая рукопашная сеча. По отхлынувшим австро-венграм застрочили из «Льюисов» и они, потеряв до половины солдат, ускакали поближе к своим.

На околице встретились крестьяне, спасающиеся со своими нехитрыми пожитками из уже занявшейся пожаром Дибривки. Они-то и сказали, что батько с остатком отряда решил отходить в лес. Помчались туда.

На полпути, когда переезжали мост, Ивану Сергеевичу едва не стало дурно. На какую-то часть секунды его взгляд в просвете сада выхватил хату сельского учителя, в которой остановился он с Настенькой, да и Алексей Васильевич Монюшко. Но этого мгновения хватило, чтобы увидеть, как в торопливой жадности, огрызаясь друг на друга, куренные гайдамаки в синих жупанах выносили знакомые вещи, а соломенную крышу уже начинал пожирать огонь.

Ослабевшими руками Шатров хотел натянуть повод, повернуть в село, к хате, но не смог этого сделать. Его лошадь, увлеченная бешеной скачкой, не могла оторваться от своих товарок, несущихся в общем порыве. А через минуту и Иван Сергеевич совладал с собой.

Им повезло. Успели вовремя. Выехали как раз на своих, которые разобщенно, изредка нестройно отстреливаясь, отходили к опушке дибривского леса. Их преследовали австрийские кавалеристы во главе с тучным, лысым гауптманом. Противник собирался окружить Махно и его партизан до подхода к лесу, и этот маневр, наверное, удался бы им, если бы не отряд Петренко, спутавший все карты преследователям.

Дружным свистом подбодрив упавших духом товарищей, повстанцы вклинились в узкий промежуток между силами Махно и австрийцами, и повернулись лицом к врагу. Задумано это было с расчетом дать успеть Нестору отойти с остатками отряда в лес, куда противник сунуться не посмеет.

Не ожидавшие такого поворота событий, австрийские кавалеристы на какой-то миг оторопели, смешались, но, видя, что партизан по численности вдвое меньше их, обрушились с утроенной силой.

Обученности, дисциплине и холодной слаженности действий австрийцев махновцы могли противопоставить лишь отчаянную молодецкую удаль. Первые минуты этот фактор может дать выстоять, но, ничем другим не подкрепленный, он не дает возможности выиграть бой. Повстанцы бились отчаянно, но, обескровленные железным напором врага, все больше отступали назад.

Иван Сергеевич никогда не отличался исключительной воинственностью, жаждой крови, но увиденное им четверть часа назад, казалось, лишило его и нервов, и здравого смысла. Он бился, позабыв обо всем, всю волю и всю силу сконцентрировав в своей правой руке, которая сжимала рукоятку шашки. Сколько раз Марченко призывал его не лезть в руки самой смерти. Шатров в ту минуту потерял и рассудок, и сострадание, каждый раз мучившее его в бою.

Спустя десять минут на помощь своим подошла рота австрийской пехоты, поблескивая киверами и золотыми пуговицами мундиров.

В ажиотаже, горячке боя мало кто заметил, что исчез командир.

Зато в это же время около гауптмана оказался какой-то драгун с накинутым на плечи доломаном и раскрасневшимся лицом.

- Vorwarts! Вперед! – кричал он по-немецки, перебегая то туда, то сюда. – Бей этот сброд!

На командира усердный солдат произвел весьма благостное впечатление. «Будь в нашей армии такие активные кадры, – подумал он с умилением, – Австро-Венгрия еще в четырнадцатом разгромила бы русских».

Тем временем драгун, пару секунд понаблюдав за палившим из «Шоша» бойцом, набросился на него со словами «Как ты стреляешь, неуч?!», и выхватил у него ручной пулемет. Вслед за этим драгун повел себя несколько странно. Он не прицелился (а до махновцев расстояние было приличное) и совершенно спокойно в упор открыл стрельбу по окружавшим его австрийцам.

Драгуном был Петренко, и только что он блестяще продемонстрировал свой излюбленный безумно дерзкий прием. Впоследствии, летом девятнадцатого, он и погиб при этом, узнанный одним из деникинцев. Но сейчас смелый маневр Петренко спас повстанцев. Австрийцы откатились к селу, но преследовать их и развивать наступление махновцы не стали – слишком уставшими и обескровленными были они после тяжелого боя. Оттого, подобрав раненых, в числе которых оказался и Алексей Марченко, легко задетый пулей в ногу, партизаны отошли в лес, на соединение с батькой. Наутро отряд, вернее, то, что от него осталось, отступил к Гавриловке.

Ночью, когда еще стояли в дибривском лесу, повстанцы, среди которых было и немало селян, с горечью видели, как горело село.

- Бачь, Петро, не твоя ли хата вон горыть? – раздавался голос и через минуту можно было услышать тихий ответ:

- Моя. А там жинка с детьми. Пятеро их у меня.

Утром стало известно, что сгорело пол-Дибривки – 608 дворов.

Не находил себе места в ту ночь и Иван Сергеевич. Не спал – ходил, расспрашивал, не видел ли кто, не знает ли что. Дибривчане только качали головами. И Настя, и Монюшко исчезли бесследно.

Нестора Махно Шатров не видел – тот отсыпался. Но среди бойцов втихаря ходили толки, что, когда село окружили австрийцы с гетманцами, командир хотел застрелиться, уже дуло к виску приложил, и только Лютый с Щусем помешали ему.

Когда вошли в Гавриловку, Махно ходил среди своих мрачнее тучи, долго по пустякам кричал на начштаба Белаша, а под конец приказал собрать сельскую сходку. На ней было объявлено, что вступивший в село отряд является губернской державной вартой.

- Не бежали ли здесь банды Махно и Щуся? – самолично спрашивал Нестор, зорко следя за крестьянами.

Мужики переглядывались и мялись.

- А мы таких не знамо и не слыхамо, – заявил один, наконец, и его поддержали дружными кивками.

- Ты тильки скажи, пан, що это там в стороне Дибривок горить, и що за стрельба був? – набравшись смелости, в свою очередь спросил он.

- А ты мне не тыкай, быдло, – огрызнулся Махно, – это мы зажгли село за то, что дибривчане бунтуют против нашего гетмана и наших союзников немцев и австрийцев, спасших нашу Украину. Поняли, сиволапые? И вас ждет то же, если последуете примеру своих соседей.

- Да неужели спалили ж всю Дибривку? – селяне поопускали головы, и Махно ощутил на себе несколько колких, недобрых взглядов.

Но внимание его сейчас было приковано к группе гавриловцев, державшихся кучкой отдельно от сородичей.

- Кулаки, – со злостью прошептал Каретников, которого одного сегодня жаловал и подпускал к себе батька.

Так оно и было. Плисовые штаны, пиджаки и дохи сильно отличали их от всех остальных селян. Посовещавшись, они подошли к Махно.

- Отах им i треба! – злорадно усмехнулся самый старый из них, с длинной рыжей бородой. – Там десь нaшi сини поiхали помогати влади побороти дiбрiчан, котpi объедналiся Мiцко д окупи i ввесь час нас лають за те, що Влада нiмцiв та батьки гетьмана повернула нам вiдiбранку вiд  нас революцiею землю та интвентарь.

- Сынки ваши, значит, там? – неопределенно произнес Нестор и повернулся к Никите Лютому. – Расстрелять, а дома сжечь.

Ни единого возгласа не было дано против.

Tags: Творчество
Subscribe

  • Туркмено-украинский пакт?

    На постсоветском пространстве формируется довольно неожиданный союз. Туркмения и Украина укрепляют торгово-экономические связи и готовы взять на…

  • Арктический бросок НАТО

    Наступательная стратегия Североатлантического альянса охватывает всё новые регионы. Его силы накапливаются в арктическом регионе и на Балканах,…

  • Кулак «друга Трампа»

    В Восточной Европе продолжается наращивание сил НАТО. Стягивание войск и непрекращающиеся военные манёвры всё больше напоминают подготовку к…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments