Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Ч.2. Глава 9 (Начало)

Глава 9

 

Поместье Николая Мелентьевича Миргородского последние, по крайней мере, лет пять считалось самым богатым в уезде. Сказывались тут и личная смекалка хозяина, и благосклонность к нему властей – начиная от царских и кончая гетманскими, и даже смерть нескольких родственников, чье наследство удачно перешло в его руки. Роскошная, больше похожая на дворец, усадьба, невиданно урожайные поля и лучшие черноземные земли – все это вызывало восхищение меньшего и зависть куда большего числа его соседей.

И все же сегодня, 10 октября, поместье было не узнать.

- Версаль! – восторженно вздыхали гости, въезжая в имение и катясь по аллеям прекрасного парка.

Версаль – не Версаль, а на подготовку поместья к празднику Миргородский потратил немало тысяч карбованцев и, как видно, не впустую. Шутка ли – юбилей!

Гости съезжались еще со вчерашнего дня. Даже посетив конюшню и увидев, какие там появились лошади, можно было составить представление о высочайшем ранге некоторых гостей. Чистокровные ахалтекинцы, рысистые орловцы и донцы, и даже американские рысаки... А что говорить о наряднейших экипажах и нескольких автомобилях, стоявших неподалеку под навесом? Гости были и впрямь сановитые. Кроме местных помещиков и колонистов – несколько генералов, губернский староста и – сам гетман Скоропадский! Впрочем, о его присутствии знали лишь единицы. В намерениях Павла Петровича не было нарушать своего инкогнито. И, добавим, – все они с семьями, так что праздник намечался воистину грандиозный.

К тому же нельзя забывать, что в определенной степени он был двойным. Отмечался вдобавок к именинам Миргородского и долгожданному возвращению его дочери Софьи из Англии Событие это вызвало бурный интерес у многих, ведь именно на эту страну (правда, чаще всего скрытно) многие возлагали, как на трехлетнего военного союзника, надежды в помощи восстановления прежнего порядка в России. И последние события на Севере, в Закавказье и на Дальнем Востоке только подкрепляли этот интерес.

Пробило пять вечера. Многие для усиления аппетита прогуливались в парке, откуда до кабинета, где собрались наиболее дорогие сердцу именинника гости, время от времени доносился женский смех и чей-то проникновенный романс.

В главной зале накрывали столы, и в уже знакомом читателю кабинете Николая Мелентьевича в ожидании официального начала празднества находилась чисто мужская компания. Дым висел коромыслом. Разговаривали: неторопливый, вяловато текущий разговор умудренных, пресыщенных жизнью и многого достигших в этой самой жизни мужчин.

- Минутку, господа, – потушив в пепельнице сигару, Миргородский подошел к граммофону, поблескивавшему медным раструбом.

- Хотите предложить нам что-нибудь послушать? – поинтересовался Виглинский, привстав в кресле, где он чуть ли не лежал, вальяжно попыхивая трубкой.

- Не что-нибудь, а самого Шаляпина, – с дружеским назиданием ответил Николай Мелентьевнч, – редкая, кстати, вещь. В былые времена сам привез из первопрестольной.

Покрутив перед глазами пластинку, он вставил ее нужной стороной в граммофон.

- Музыка не помешает нашей беседе. Напротив, знаете ли, способствует более бодрому мышлению. На себе проверял.

По кабинету разнеслась партия Мефистофеля из оперы Бойто – сильная, торжественная. Разговор на минуту стих. Удивительный голос Шаляпина никого не мог оставить равнодушным.

- Ш-Шаляпин, говорите? А вы знаете, что с такими Шаляпиными делает б-большевистская власть? Талантливые люди голодают и мерзнут в убогих комнатах, потому что квартиры и дома у них забрали для голодранцев. И, не п-поверите, они счастливы, ибо под новой властью счастлив всякий, кого не обрабытывает Чека.

Это говорил полковник Ильин, жених дочери Николая Мелентьевича, который только вчера приехал из Ростова и они встретились после почти двухлетней разлуки. Полковник был странноватым человеком. Война озлобила его, сделала замкнутым, подчас не в меру раздражительным. Эта смена характера, впрочем, как и два ранения с контузией (вот почему он часто, особенно когда сильно волновался, говорил с заиканием), Ильину достались в наследство от военной кампании февраля–марта 1918 года, вошедшей в историю как «ледяной поход».

Сейчас Ильин служил в корниловском полку и был отпущен из Ростова командиром –полковником Индейкиным лишь на две недели.

Внешность Ильина была достаточно примечательной. Он имел чуть вытянутое бледное лицо дворянина с усами под Корнилова (полковник стремился во всем походить на покойного генерала, которого он боготворил) и глазами разного цвета – фамильной чертой в его роду. Левая сторона его лица, от лба и до подбородка, иногда подергивалась в мучительном нервном тике, при котором сводило рот и слезился глаз. О личной храбрости Ильина, никогда не кланявшегося летящим пулям, ходили легенды, и в них, без сомнений, была значительная часть истины. Не каждый сможет за полгода подняться от капитана до полковника.

- В боях дезертиров расстреливал самолично десятками, – шептались о нем.

Еще одной необычностью полковника было то, что он никогда, даже сейчас, на празднике, в присутствии стольких аристократов не расставался со своим походным мундиром. Даже фуражку Ильин почти никогда не снимал – многим знакомую фуражку корниловского полка с черной тульей и красным околышем. На его груди было всего две медали – георгиевский крест и медаль за «Ледяной поход» – терновый венок, проткнутый мечом. Надо сказать, что медаль эта считалась чуть ли не почетнейшей в русском белом движении. Недаром ее никогда не снимали ни генерал Деникин, ни генерал Кутепов, ни все остальные участники тех трагических боев.

На левом рукаве у плеча – голубая нашивка с символикой полка, утвержденной еще его основателем – череп со скрещенными костями, внизу – два скрещенных меча с пылающей гранатой.

Многие не обращают на все это внимание, но для Ильина даже эти знаки – святые.

С того момента, как компания собралась в кабинете у Миргородского, полковник молчал и недвижимо, ссутулясь, мрачно сидел в наименее освещаемом его углу. О его присутствии многие даже забыли. И вот – эти слова. Ильин произнес их, скрипя зубами и побледнев еще сильнее. Сказал – и снова ушел в себя, скривился, потерял стать и вжался в кресло.

- Что бы мы ни говорили, – вздохнул Кригер, – а жестокости есть с любой стороны.

Ильина как током ударило.

– С любой, говорите? – прохрипел он, жутковатым взглядом своих расширившихся глаз уничтожая колониста. – Да, да, мы убиваем, мы уничтожаем и льем кровь. Может, и больше, чем большевики. А что вы хотите? Думаете в белых перчатках, не замаравшись, спасать Россию?

Подошедший Миргородский положил руку по-отцовски на плечо бывшего на взводе Ильина.

Однако полковника буквально трясло в равной степени и от волнения, и от ярости.

- Как м-можете хоть что-нибудь знать вы, сидя здесь, в своем поместье, в тепле и спокойствии? Если бы видели вы хоть сотую долю того, что видел я, вы бы не т-торопились с выводом. А я, я видел, как в феврале под Новочеркасском десятками гибли двенадцатилетние кадеты. А вы наблюдали п-подобное?

Ильин наседал, требовал ответа, и Кригеру, который уже и сам пожалел, что ввязался в спор, пришлось уступить и признать правоту корниловца.

Оживленной беседе пришел конец. Теперь каждый боялся в страхе связываться с неуравновешен­ным полковником – не только вступать в разговор, но и сделать лишнее движение, которое – кто знает – как могло быть им расценено. Один лишь Миргородский виновато развел руками, давая понять гостям, что сделать сам ничего не может.

Ильин тем временем быстро поднялся и, не замечая будто наступившей перемены и неловкой тишины, прошелся по кабинету. У ломберного зеленого столика, за которым несколько человек еще минуту назад играли в карты, он налил себе полный стакан вина и выпил жадно, не переводя дух. Потом, все также оставаясь стоять спиной к другим, полковник покормил семенем канареек, а когда обернулся, лицо его было значительно более спокойным. Насмешливо обвел он взглядом оробевших дворян.

- Я знаю, что вы обо мне подумали, господа, – сказал Ильин обычным, совсем не нервным голосом и тряхнул головой, – и, признаю, я на вас никакого зла не держу. Может, я чем-то отличаюсь от нормальных, здоровых людей, но всему есть объяснение. Я прошел все круги ада. И вместе с тем я счастлив, господа.

- Счастливы? - с порога спросил только что вошедший поручик Кудинов, который в силу этой причины не был свидетелем произошедшего минуту назад. – С удовольствием жму вашу руку. Нечасто в наше время встретишь людей, которые могут смело сказать о своем счастье.

- Ну еще бы, – расплылся в улыбке вошедший следом ротмистр Прусинский, – у Николая Мелентьевича дочь – просто чудо.

- Я вовсе не это имел в виду, – резко отрезал Ильин. – От личной жизни я отрекся в октябре семнадцатого.

Прусинский непонимающе-удивленно покрутил свои гусарские усы.

- Ну-у, это вы зря, – упрекнул он полковника, – у солдата главное – крепкий и надежный тыл – любящая жена, дети. А иначе захиреешь, это я вам по личному, так сказать, опыту говорю. О чем же, кроме этого, думать после боя, когда временами жить не хочется – так мутит?

Ильин мотнул головой – словно шея затекла, но промолчал, сдержался.

Так в чем же ваше счастье? – заинтересованно спросил Кудинов, поправляя цветок ромашки в петлице своего мундира (делал он это бережливо, чему-то внутренне улыбаясь: явно подарок прекрасной незнакомки).

Полковник оживился, в его тусклых зрачках появился блеск. Это была его тема, и ни о чем другом он не мог говорить с таким интересом.

- В то время я был слеп, но сейчас я знаю, что Россия смертельно заболела второго марта, когда наш государь император, – тут голос Ильина дрогнул; все опустили головы, – отрекся от престола. Царствие ему небесное...

– И престолу тоже, – пробормотал Прусинский.

- Что? – не понял полковник.

- Престолу тоже – царствие небесное, – грустновато пояснил бравый ротмистр.

Как будто электрическим разрядом поразило Ильина. Он дернулся, взвился.

- Нет, нет, вы не правы, – как в горячечном бреду быстро сказал он, подбегая к опешившему Прусинскому и тряся его за плечи, – второго марта Россия смертельно заболела, двадцать пятого октября она умерла, но теперь, теперь, господа, она воскресает.

Кто-то скептически покачал головой, и это не скрылось от юрких глаз Ильина.

- Не верите мне, поверьте фактам, – заговорил он. – Россия возрождается! Посмотрите, от красной большевистской чумы очищены вся Сибирь, Дальний Восток, Урал, Север с Мурманском и Архангельском, Кавказ и Дон. Казачья армия генерала Краснова наступает на Царицын, а Добровольческая армия освобождает Северный Кавказ...

- Все так, – прервал его страстное перечисление достижений белого движения Виглинский, – допустим, большевиков скинут, и что? Неужели вы думаете, что Россия будет прежней?

- Она должна быть прежней, – даже не оборачиваясь к нему, жестко бросил Ильин.

- В таком случае от вас многие отвернутся и, в первую очередь, Украина, – предрек Виглинский, усмехаясь твердолобому монархизму полковника.

- Какую Украину вы имеете в виду? – нисколько не смущенный словами помещика, задал вопрос Ильин; стороннему наблюдателю могло бы наверняка показаться, что он даже жаждал услышать такой ответ, и отпор был приготовлен им заранее. – Наверное, Украину гетмана? – подсказал он малость оторопевшему Виглинскому; можно с уверенностью сказать, что полковник наслаждался этой растерянностью – так светились его глаза, такой едва сдерживаемой радостью и оживлением было наполнено все его тело, которое сейчас Ильин двигал, перекачиваясь с пяток на носки и обратно.

- Ну, само собой, – изумляясь даже самому вопросу, пожал плечами Виглинский и переглянулся с остальными собравшимися в кабинете – он не понимал, чего от него хочет чудаковатый офицер.

- Не считайте меня дураком, господин хороший, – в помягчевшем было голосе Ильина снова появились прежние стальные нотки, – я и без вас знаю, что Скоропадский с его окружением никогда не согласятся войти в самодержавную империю Российскую на прежних правах. Но век правления гетмана не будет продолжительным.

Заявление полковника было настолько неожиданным и интригующим, что практически никто не заметил, как внезапно зашелся нервным кашлем никому не знакомый невысокий человек у двери с удивительно неподходящими его лицу большими черными усами.

- Я не собираюсь далее держать вас всех в неведении, – торжествующе заявил Ильин, чье заикание удивительным образом уступило место ровной и чистой речи. – В России и, в частности, здесь, у вас на Украине, есть сила, способная вернуть прежнюю великую Россию. Это созданный на днях «Совет государственного объединения России» под руководством барона Меллер-Закомельского и Александра Васильевича Кривошеина, бывшего когда-то министром земледелия. Не бывать на земле российской и немцу. Признаюсь, раньше я был лоялен к ним, надеясь, что они помогут изгнать большевиков. Но я возненавидел их, когда своими глазами на ж/д станции в Ростове увидел табличку на немецком «Кавказ».

- Ну, это, знаете ли, прямой призыв к бунту, – медленно поднялся Прусинский и угрожающе посмотрел на Ильина.

Разногласия грозили вылиться в ссору, а ссора – в дуэль, чьи последствия предугадать не мог никто. Положение спас Николай Мелентьевич. Он часто отлучался куда-то с тем самым усатым незнакомцем, а вернувшись и в секунду разобравшись, в чем дело (ему хватило для этого одного взгляда), Миргородский быстро пристыдил и полковника, и закипавшего ротмистра Прусинского.

- Господа, – обратился он к гостям, – прошу к столу.

Через минуту вся большая зала, убранная цветами, гирляндами и фонарями специально для торжества, наполнилась разнородным, но отчего-то многим приятным шумом – шорохом дамских платьев – турнюров, муаровых и воздушных шелковых, шелестом слившихся разговоров и звуками двигаемых стульев.

Начали раздаваться первые тосты. Именинник же, посидев за столом первые пять минут, все остальное время, рассеянно отвечая на поздравления, ходил по зале и вел оживленную беседу с тем самым никому неизвестным человеком.

- Ну что же, –  говорил тот, при всем своем невзрачном виде имея некую таинственную власть над Миргородским; помещик слушал его с нескрываемым почтением. – Вы, мой друг, постарались на славу. Здесь у вас во всем видишь руку мудрого хозяина и это большое упущение, что такой человек пропадает в провинции.

Дрожа от радости, польщенный помещик благодарно приложил руку к груди.

Раскроем карты. Собеседником Миргородского был гетман и как раз сейчас он, судя по наитию Николая Мелентьевича, собирался развить далее свою мысль и предложить столь желанный министерский портфель. Однако уже первые слова Скоропадского потонули во внезапно ворвавшейся в залу дико-веселой музыке – необычайно звонкой песне, игре гитары и звоне бубна. В распахнутую дверь вошел цыганский ансамбль, приведший в особый восторг ротмистра Прусинского. Многими подмечено, что между цыганами и гусарами существует какая-то внутренняя связь, а ротмистр, к слову, до семнадцатого года служил во втором имени его императорского величества гвардейском гусарском полку, и до сих пор по старой памяти носил доломан со стоячим воротом и шнурами, и чакчиры.

- И цыганы у вас? – удивился гетман. – Вы ничего не говорили.

- Сам ничего не пойму, – Миргородский не мог скрыть растерянности и глуповато смотрел на окруживших его цыганок в цветастых юбках и звенящих бусах. – Я терпеть не могу цыган.

Все разъяснилось минуту спустя, когда в залу с видом не меньше, как княжеским, вступил пожилой, но удивительно моложавый, суховатый человек в черкеске с золотыми газырями и высокой папахе.

- Ах, князь Ираклий Багратиони, –  все понял Николай Мелентьевич и с распростертыми объятиями пошел к именитому гостю.

- Поздравляю, дорогой! – с характерным грузинским акцентом воскликнул князь после того, как они троекратно поцеловались. – И прими от меня этот скромный подарок.

Ираклий сделал рукой малозаметное движение, отчего широкие рукава черкески лишь чуть колыхнулись, и слуга завел под уздцы в залу восхитительного семивершкового скакуна муругой масти.

- Ай да красавец, –  в восторженном упоении прошептал Миргородский, проводя по холке коня, –  ну, Ираклий, всегда найдешь, чем угодить.

Багратиони воспринял слова помещика как должное.

- Из Новочеркасска вез в отдельном вагоне, –  сказал он и разгладил свои немного поникшие усы.

В это время им поднесли бокалы с вином.

- За встречу, –  беря один из них, Николай Мелентьевич выразительно кивнул на второй.

Князь брезгливо сморщился.

- Это щто? Эту воду ты вином называешь? Эй, человек, принеси то, что я тебе вначале говорил!

Под изумленный шепот стихших гостей в залу внесли несколько ящиков с вином.

- Хизмараули, девятьсот первого года. С моих виноградников в Кахети, –  гордо пояснил Ираклий и саморучно отвинтил крышку одной из бутылок. – До дна, дорогой, до дна!

И в момент, когда и князь, и Миргородский поднесли кубки ко рту, с бурной неистовостью грянул цыганский оркестр.

Искрилось и разлеталось брызгами шампанское. Слуги не успевали уносить пустые подносы и приносить новые блюда. В глазах рябило от множества вечерних платьев, фраков и смокингов, лорнетов и пенсне, ожерелий и колец, бриллиантов и жемчугов. Что-то непонятно-южное пели цыганы, граммофон исторгал романсы Собинова и Вертинского, летало конфетти, взрывались шутихи. Было весело и пьяно… А воздух был напоен легкомыслием и флиртом.

Поэтому и нельзя удивляться тому, что за всей этой праздничной суетой никто не обращал внимания на угрюмого офицера, который сидел у края стола. Происходящее, могло показаться, нисколько его не касалось. Не пьянея, он опрокидывал рюмку за рюмкой неразбавленного спирта и не спускал злых, колких глаз с Миргородского. Это был Махно. Его впустили на праздник по пригласительному билету Мазухина, и он ни у кого не вызвал подозрений. Его считали товарищем жениха Софьи Николаевны    полковника Ильина, который и так привел с собой немало странноватых личностей. Когда Миргородский, неразлучный со Скоропадским, проходил мимо, рука Нестора, не подчиняясь его воле, кралась к поясу, где находилось два маузера. Однако кровь тут же начинала бить в виски: «Рано. Рано». Пока было и впрямь рано, но Махно знал (и ощущал какое-то, близкое к маниакальному, удовольствие), что все эти ветрено смеющиеся господа даже не подозревают: последнее слово будет за ним. Точнее:

«Ваше слово, товарищ маузер».

Период гражданской и первой мировой войн был настоящим триумфом пистолетов. Никогда, ни до, ни после, не применялось столько пистолетов самых разнообразных марок и калибров. «Браунинг», «Кольт», «Маузер», «Берхард-Люгер», «Смит-Вессон», «Раст-Гассер», «Дрейзе», «Штейер». Это лишь неполный список, и многие из этих пистолетов обретались и в отряде Махно. Но Нестор выбрал именно маузеры    потому что вместимость их магазинов была наивысшей    пятнадцать патронов. Махно все продумал заранее.

Tags: Творчество
Subscribe

  • Под маской миролюбия

    Авиаудары, новые санкции и поддержка агрессивных сил. Таковы первые шаги новой администрации США на Ближнем Востоке. Это грозит расширением…

  • Интервенты показывают зубы

    На Ближнем Востоке снова запахло войной. Правящие круги ряда стран используют период «междуцарствия» в США для атак на Иран. Тем…

  • Неоосманский империализм

    В карабахском конфликте появился новый участник. Правящий класс Турции продолжает стратегию неоосманизма, жертвами которой уже стали народы…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment