Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Ч.2. Глава 8

 

Глава 8

 

1 октября страшная участь возвращения помещика настигла и деревню Литовку. Сценарий подобных действ был везде примерно одинаковым. Руководствуясь гетманской грамотой о возврате всем землевладельцам утерянных ими в 1917 – начале 1918 года имений и земель, помещик рано или поздно появлялся, и это появление очень часто оборачивалось для селян невиданным бедствием.

Столетия крестьяне Литовки терпели нужду от своеволия помещиков Заславских. Более или менее свободно вздохнули они только в январе восемнадцатого, когда власть Центральной Рады была ликвидирована в уезде Красной Армией. Да вот дождались...

Сопровождаемый так называемым охранительным отрядом немцев, Заславский явился в село днем, когда мужики и бабы были в поле, а в хатах остались одни старики и дети.

На окраине Литовки в ноги вернувшемуся помещику пал его бывший управляющий, которого после бегства хозяина село приняло в общину  то есть фактически в общую семью. Да вот только, может, страх, а может, и шкурные интересы заставили управляющего позабыть о радушии и доброте крестьян, и он подробно изложил Заславскому о всех тех, кто имел отношение к поместью. Речь получилась длинной, потому что богатства, нажитые помещиками за время их сидения здесь, как пауков в паутине, делились между крестьянами поровну.

Однако в первую очередь немецкие охранители занялись тем, что прямо во время уроков ворвались в классы (в бывшем поместье размещалась школа) и буквально вышвырнули всех учеников и учителей на улицу.

А затем начались обыски. Досматривали каждый дом, сарай, клеть, залезали на чердаки и спускались в подполы. Тех, у кого находили что-то, может, просто даже похожее на вещь из имения, избивали и оскорбляли. Пользуясь вседозволенностью, немцы под предлогом восстановления принесенного Заславским ущерба, забирали все ценное, и даже деньги.

Сложнее вышло со скотиной. Помнить каждую из десятков лошадей, коров и прочей живности, принадлежавшей помещику, было невозможно, так что у крестьян просто-напросто забирали их скот – всех подряд.

А вечером этого дня бесчинств, мародерства и беззакония на площади села была устроена показательная порка шомполами наиболее упрямых мужиков, осмелившихся протестовать. Били до крови, до того, что обнажались мясо и кости.

... Вскрикивали от боли мужики, выли бабы, плакали и кричали дети, и только немецкий лейтенант спокойно и равнодушно отдавал команды...

Наутро двое из выпоротых умерли, а через день в имении Заславских было устроено новоселье с приглашением наиболее известных соседей – помещиков. Лилось вино, граммофон играл вальсы, пары кружились в танце, а в хатах села собирали последние крохи, тяжело думали и... грезили отмщением.

 

* * *

С новоселья своего старо-нового соседа Николай Мелентьевич Миргородский вернулся поздно ночью. Пил он много, но был оттого не столько пьяным, сколько разбитым и раздраженным.

Запершись в своем кабинете, помещик много курил. Как назло, опять на глаза попалось то злосчастное письмо, привезенное пунцовым от стыда и страха корнетом Васечкиным.

Оно окончательно испортило ему настроение, но, даже спрятав листок в самый нижний ящик секретера под самый низ кипы бумаг, Миргородский уже никак не мог избавиться от этих мыслей и не думать о послании.

Содержание письма его не испугало: не таким человеком был Николай Мелентьевич. На угрозу, хоть и завуалированную под любезность, он не обратил внимания. Его смутило другое – а именно стоявшая под письмом подпись. Шатров... Этот человек, как иногда казалось Миргородскому, послан специально для того, чтобы встать на его пути.  Какие-то несерьезные полгода, а сколько из-за него появилось новых седых волос в львиной гриве помещика! И всегда, когда думал Миргородский о Шатрове, грыз его изнутри черный червь, портя кровь, лишая спокойствия и сна.

- Успокоюсь лишь только в двух случаях – или я покину сей мир, или он, – частенько бормотал Николай Мелентьевич.

Нет, он-то не сдастся перед роком...

И сколько, как в пику, других проблем! Именины, возвращение из английского пансиона дочери и, самое главное, организация свадьбы Насти со Скоропадским. «Хоть блажить перестала, – правда и с маленьким, но тем не менее облегчением думал Миргородский, – вот что значит твердость. Прижал к стенке – она и размякла. Хм! Жалко сестричку!»

Его практически перестали посещать приятные мысли о последствиях такого союза между его племянницей и гетманом. Они ушли, были отодвинуты на второй план всей суетой и беспокойством последнего времени.

Единственное, что ему хотелось сейчас – это тишины и покоя. Но эти желания были пока неосуществимы.

Именины – шестидесятилетний юбилей – был совсем не за горами, какая-то неделя, а в этот короткий отрезок времени нужно было сделать еще столько, что от одной мысли опускались руки. Ведь сколько именитых гостей, и включая гетмана, и без него. Впечатление произвести надо было. И в первую очередь потому, что эти самые именины должны были стать поворотным днем в жизни Миргородского – превратить его из помещика медвежьего захолустья в человека света, одним «из тех». Не зря же, в самом деле, которую ночь выматывает его один и тот же сон про то, как сжимает он приятно-прохладную ручку министерского портфеля.

С обеспечением безопасности проблем не ощущалось. Все было улажено и никак не грозило обернуться ударом, похожим на историю с охранной сотней. Николай Мелентьевич взял все под свою ответственность и уже договорился о выделении ему полуроты австрийских гренадеров. Не меньшее число солдат наверняка привезет с собой и Скоропадский.

Подумав об этом, Миргородский снова вспомнил о махновском письме, но на сей раз гораздо легче и спокойнее. Достав чернила, он собирался начать писать очередное приглашение, но вдруг вспомнил, что завтра рано утром ему ехать в Екатеринослав встречать киевский поезд, на котором после двухлетнего пребывания в закрытом английском пансионе возвращалась Софья – его дочь. Это заставило Миргородского отложить на потом все дела.

- И не надоело вам? – взгляд его упал на неугомонно чирикавших в клетке канареек;
покряхтывая и морщась от с новой силой нахлынувшей мигрени, Николай Мелентьевич  с трудом поднялся и пошел спать: было далеко за полночь.

 

* * *

Алексей Васильевич Монюшко озадаченно поглаживал заросшую жесткой, полуседой щетиной щеку и в задумчивости ломал только что сломленную ветку боярышника.

- Он-то он, да вот сколько с ним народу! – вздохнул он и, нелегко встав с земли (влияли и возраст, и то, что за два часа сидения почти в одной неудобной позе ноги и спина затекли немилосердно), отряхнул брюки от приставших травинок и сухой земли.

- Надо сообщить Махно, – серьезно произнес Шатров и, тоже поднявшись, подобрал с земли бинокль – немецкий, с мощными цейсовскими линзами.

Через минуту оба они уже торопливо шагали в сторону от дороги, на всякий случай сторонясь открытых мест и выбирая для пути заросли, балки и овраги.

Было 9 октября. Внизу, по дороге, ведущей от станции Синельниково в Новониколаевку, перед ними только что проехал гетман Скоропадский в сопровождении пятидесяти немецких гусар. Ехал Павел Петрович на белой ахалтекинской кобылице, одетый в форму германского «оберста» – полковника. Однако и Иван Сергеевич, и Монюшко без особого труда смогли все-таки узнать его. Да и недаром ведь Махно, предвидевший, что гетман будет явно стремиться скрыть свой приезд сюда, послал на дорогу и учителя, и Шатрова, как единственных людей в отряде, лично видевших «ясновельможного». Нестор справедливо полагал, что двум гораздо труднее ошибиться, нежели одному.

Сомнений не было: Скоропадский отозвался на приглашение Николая Мелентьевича. Сложность оказалась в другом. Партизаны уже знали, что для обеспечения безопасности – своей и своих именитых гостей – Миргородский разместил в поместье полуроту австрийцев, а она в совокупности с теми силами, что сопровождали гетмана, становилась практически непреодолимым препятствием в задуманной операции. Пока в ее план, кроме самого Махно, и задумавшего этот, с первого взгляда, авантюристический шаг, был посвящен лишь Иван Сергеевич, но по изложенной причине обстоятельства грозили и оставить все планы в одних только мыслях этих двух людей.

У Махно было меньше восьмидесяти солдат, вооруженных хоть и достаточно хорошо, но мало знакомых с понятием дисциплины и весьма посредственно знающих военное дело (участников германской среди них было не больше трети). У его врагов – рота из полутораста прекрасно обученных немецко-австрийских солдат, причем элитных подразделений, воюющих пятый год и оснащенных оружием новейших образцов, в том числе пулеметами и даже одним броневиком фирмы «Остин».

С холодным вниманием выслушал Нестор доклад Монюшко и Шатрова, что-то кратко записал в свой блокнот.

- Что же теперь, Нестор Иванович? – не вытерпел Алексей Васильевич, который после событий в Гуляйполе стал полноправным повстанцем Махно.

- Что? – Командир поднял тяжелые от бессонных ночей веки и уставился на учителя долгим, немигающим взглядом. – А хоть что, лишь бы он, вы сами понимаете, кто, не смог уйти.

- Их в два раза больше, – резонно заметил Шатров.

- Пусть, – Махно даже не задумывался над ответом, – мол, требую и от себя, и от всех вас сделать невозможное, но не упустить посылаемой нам самой судьбой возможности.

Иван Сергеевич не стал вступать в спор с командиром, зная, что это все равно бесполезно – Махно было не переубедить. Шатров не строил воздушных замков и понимал, что эта затея не приведет ни к чему, кроме как к бесполезному пролитию крови. Спроси его сейчас – сколько раз пытался он отговорить Нестора от операции – Иван Сергеевич, наверное, не смог бы ответить, потому что ни один день с того момента, как Васечкин раскрыл секрет юбилея Миргородского, не обходился без подобных споров, когда каждый из них, горячась, доказывал свою точку зрения. В результате Махно не изменил своего решения ни на йоту и каждый остался при том, с чем был с самого начала.

- Иван Сергеевич, – нарушив молчание, сказал Нестор, – передай по взводам, чтобы были готовы к завтрашнему утру.

- Так значит, выступаем? – совесть Шатрова требовала задать этот вопрос, хотя ответ он предвидел заранее.

- Да.

И Шатров подчинился. А что ему еще оставалось делать? Открыто выражать несогласие? Но это только внесло бы разлад в ряды их отряда, а разлад в такой обстановке означал одно – распад. Недаром разница всего-то в две буквы.

Не стоит думать, что Иван Сергеевич за своими заботами не думал о Насте. Думал, и еще как думал, мечтал увидеть, взять за руку, зная, что ее улыбка, ее взгляд принадлежат ему. От корнета он узнал, что Миргородский держит племянницу взаперти, как в тюрьме, и горел страстным желанием освободить любимую, отомстить помещику за все зло, причиненное и ей, и ему, и другим. Но Шатров был реалистом и осознавал, как ни печально, но это невозможно. Но будет возможно в будущем. А иначе – зачем жить? К сожалению, а скорее, даже и к счастью, не знал о той связи приезда Скоропадского с Настей Каховской...

 

* * *

Последняя неделя для Никиты Мазухина была богата на сюрпризы. Сперва, как удар по голове, – новость о приезде бывшего патрона – вседержавного гетмана на именины Миргородского и туманные намеки помещика о вполне возможном улетучивании четырех звездочек с погон штабс-капитана Мазухина[1]. Лихорадка, связанная с приездом Скоропадского, вдесятеро усугубленная необходимой и непременной секретностью, в которой она проводилась, сильно вымотала Никиту, и он на вполне законных основаниях (по крайней мере, так считал он сам) выделил день 9 октября себе в выходной. Набраться сил перед таким ответственным мероприятием, как именины Николая Мелентьевича, без сомнений, было нужно. Но только не тут-то было.

Нежданно-негаданно к нему заявился дядя по матери из Житомира. Его Мазухин помнил весьма-весьма смутно, но, что поделаешь, родич есть родич и, несмотря на утомление, штабс-капитан решил все же пожертвовать этим днем и посвятить его общению с дядей. Родственник оказался человеком до чрезвычайности общительным, и уже через десять минут после его появления выяснилось, что он привез для единственного племянника целый чемодан всякой всячины, преимущественно съедобной («Сидишь тут, робишь цельными днями, дюже отощал»). Особое место в чемодане (немалый отдел, огороженный фанеркой) занимала горилка собственного – дядиного приготовления.

Стойкость характера никогда не была отличительной чертой характера Мазухина, поэтому поистине ураганному напору родственника он сопротивлялся недолго и сел вместе с ним за стол, из-за которого (по все той же особенности характера) встать уже не смог.

Житомирский дядя мог, не моргнув, одним махом осушить полбутыли и, что самое удивительное, при этом не пьянел. Родственные узы племянника и дяди здесь прерывались. Никита опьянел после первой же кружки, а проклятый гость все не успокаивался, подливая и подливая. Результат очевиден. Короткий ночной сон ненамного отрезвил начальника александровской варты, который, мало что соображая, итак опоздав на два часа, утром следующего дня отправился на двуколке праздновать именины Миргородского

Прав, тысячу раз прав был поэт, очерчивая круг бед России. Что до дураков, их везде много, и этим удивишь разве что самого дурака. А вот дороги... Александровский уезд «славился» своими дорогами далеко за пределами границ естественных и административных. Сменялись сначала императоры – затем и вовсе власти с правительствами, а дороги как были, так и оставались – кривые и бугристые, пыльные летом и полные непролазной грязи весной и осенью.

Трудно сказать, посещали именно такие мысли ехавшего в сторону Миролюбовки Мазухина или нет, но что он проклинал всех и вся любой раз, когда двуколка подскакивала на ухабах, не требует никаких доказательств. Штабе-капитан вообще чувствовал себя неприятно в то утро. Раздражало абсолютно все – и накрапывавший осенний дождь, словно специально задавшийся целью как можно чаще попадать в глаза и за воротник, и плохая дорога. И гадливость при воспоминании о собственной слабости, и головная боль, и дядя, то и дело со своими усами а-ля Богдан Хмельницкий появлявшийся перед мысленным взором Никиты, и прочая, и прочая. Иногда вдруг, среди творившегося в его голове сумбура, появлялись и дельные мысли – вроде собственной глупости Мазухина, не взявшего себе попутчиков – но их он тут же отплевывал, зная, что они несут в себе только дополнительный заряд тошноты и головной боли.

Дождь припустил вовсю, двумя плотными серыми завесами отгородив дорогу, по которой ехал Мазухин, от всего остального мира. Знал только штабс-капитан, что находится он где-то между Куприяновкой и Лукашевым.

Сунув руку в карман, чтобы достать платок – вытереть лицо – он неожиданно для самого себя нащупал какую-то бумажку. Достал. Развернул. Оказалось приглашением на именины. Сморщившись, Мазухин хотел было выбросить (пустая формальность; его и так пустят), но отчего-то передумал и положил обратно.

Часто бывая в имении Миргородского, Никита сейчас примерно представлял, что оно уже недалеко, и ожидал вот-вот увидеть вдалеке ровный ряд тополей, опоясывающих усадьбу помещика. Всю последнюю неделю он безвыездно провел в Александровке, однако слышал о тех беспримерных мерах, которые были приняты в целях защиты поместья в дни праздника. Поэтому ничто не заставило его встревожиться, когда вдалеке, на краю поля, Мазухин увидел конный отряд.

Это были махновцы, но для штабс-капитана, плохо соображавшего и оттого и думать забывшего об опасности, – любая из охранных сотен, гайдамацких куреней или прочих частей, наверняка вытребованных Миргородским.

Спустя минуты две оказалось, что кавалеристы рысцой едут к дороге, по которой ехал Мазухин – наперерез его двуколке. В это же самое время раздался свист. Скачущий впереди махал рукой, и Никита четко понял: его просят остановиться и подождать. Он натянул поводья. Лошади стали. Мазухин заметил, как тот самый всадник в папахе – свистевший и махавший – отделился от своего отряда и теперь скакал прямо к нему.

Если (хотя и навряд ли) какие подозрения и появились у штабс-капитана, то они исчезли очень скоро, потому что еще издалека он увидел на плечах приближающегося всадника капитанские погоны – без звездочек, с одной продольной линией посредине. А надо сказать, между прочим, что своей способностью различать погоны Мазухин удивлял всех еще во время своей работы в штабе в ходе германской войны Правда, потрудиться пришлось тогда немало, но зато каков результат – заранее знать и приготовиться, чтобы или со всей вежливостью отдать честь (когда на подходе был старший чин), или расслабиться и сделать презрительную мину (когда – младший).

«Простая проверка», – подумал Мазухин и полез в карман за удостоверением.

Подъехавший офицер был несколько странноват – очень щупл, неказист, да и в седле держался не по-военному вольно.

- Капитан Шепель, – невнятно отрекомендовался он, – ваши документы.

Мазухин подал ему уже приготовленное удостоверение начальника уездной варты. Махно (офицерская форма вместе с фальшивым именем остались еще с нелегального возвращения на Украину летом восемнадцатого) взял его с достаточной долей неохоты, так, словно бы соблюсти формальность. Но, раскрыв и прочитав, вцепился так сильно, что на его руках вздулись жилы.

Если бы Мазухин, томясь от скуки, не крутил головой, может быть, он и заметил, как по рысьему хищно зажглись глаза «офицера», с какой животной радостью посмотрел он на штабс-капитана.

- На праздник едете? – с трудом сохраняя сдержанность, усмехнулся Махно.

- Да, а что? – задумчивость Мазухина оборвалась и он, как бы проснувшись, поглядел на «капитана».

- Придется вам немного подождать, – Нестор похлопал удостоверением штабс-капитана по своей ладони. – Приглашение есть?

- Возьмите.

- Отлично! Махно не скрывал радости, получив из рук Мазухина билет. Он разглядывал приглашение и мысли настолько захватили его, что на какое-то время Нестор совсем забыл о Никите

- Я могу ехать? – осведомился начальник варты, нетерпеливо теребя поводья и ревниво наблюдая за тем, как бесцеремонно обращался Махно с его документами.

- Потерпите еще немного, надобно кое-чего уладить, – бросил Нестор торопливо и, обернувшись к поджидавшему вдалеке отряду, помахал рукой. – Не волнуйтесь, успеете вы на ваш праздник, – недовольно процедил он, видя, как взволнованно искрутился Мазухин.

А волноваться Никите было от чего. Мало того, что и сам офицер с каждой минутой вызывал все больше подозрений своим странным поведением, подскакавшие по его знаку всадники и вовсе внушали недоумение. Сколько ни старался вспомнить Мазухин военные части державы, хоть отдаленно напоминавшие этот отряд, ничего у него не вышло.

«Никаких знаков отличия, вместо фуражек – папахи, хотя сезон еще не настал, – нервно соображал он, дергая усы и с лихорадочной быстротой перебегая от одного лица к другому, – партизанщина какая-то!»

Мазухин и не подозревал, как близко к истине находился он в своем предположении.

«Капитан» что-то резко ему сказал, но слова его потонули во все нарастающем, сплошном звоне, захлестнувшем голову штабс-капитана, когда среди всадников он сначала увидел и тут же встретился взглядом с человеком, встречу с которым он бы с радостью променял на встречу хоть с самим чертом. Ошибиться было непросто. Шатрова он знал десять лет, а это был и в самом деле Шатров.

И Мазухин все понял, отчетливо увидев прямо перед глазами то письмо, где фамилия Ивана Сергеевича стояла рядом с фамилией главаря повстанческой банды.

Совладав с собой, он бешено хлестнул поводьями, чтобы галопом уйти от Махно и страшного видения, но вожжи невероятно легко подались и больно ударили его по ногам – они были уже отвязаны Алексеем Марченко, незаметно пробравшимся к лошадям.

В эту же секунду несколько цепких рук схватили его, сволокли бесцеремонно вниз и обезоружили. Мазухин попытался вырваться, но ничего не вышло; он только вывихнул себе руку и взвыл. Взвыл не столько от боли, сколько от бессильной ненависти.

- Ладненько, хлопцы, собирайтесь по коням, – сам вскакивая в седло, крикнул Махно и криво ухмыльнулся, – поздравим дорогого Николая Мелентьевича с именинами?

- Которые скоро превратятся в помины? – гулко загоготал Каретников.

Выведя лошадь на середину дороги, Нестор присвистнул и поднял ее на дыбы. Его обуяла какая-то животная радость, которую он не мог, да и не хотел смирять.

А эту офицерскую рожу я оставляю тебе, Шатров! – прокричал Махно уже на скаку. – Долг платежом красен, взыщи с него должок! И ты, Марченко, тоже оставайся, подсобишь…  Эй, чего такие хмурые? Дать повод! Э-эх!

Следуя примеру ватажка, махновцы бешеным галопом понеслись по шляху.

Скоро их крики и улюлюканья стихли – унеслись вдаль.  Все трое оставшихся молчали – и исподлобья затравленно смотревший Мазухин, и Шатров, в каком-то оцепенении стоявший в трех шагах от него, и Алексей, ожидающе посматривавший то на одного, то на другого. Так продолжалось довольно долго, пока Мазухин, не выдержав, не заорал:

- Ну, стреляй, стреляй же! Что смотришь? Или получить еще хочешь?!

Иван Сергеевич ничего не сказал в ответ, только чуть дернулись его губы в печальной и даже, как показалось Марченко, сострадательной улыбке. Вложив в свой крик все бешенство и ярость, Никита теперь тяжело дышал. Крепко державший его Алексей ощущал, как размякли еще минуту назад напряженные до предела мускулы Мазухина.

- Ты причинил мне много зла, – тем временем наконец тихо произнес Шатров, облизав сухие губы (он тоже волновался), – ты... Алеша, отпусти его и ... отойди, прошу тебя...

Марченко освободил загнутые за спину руки Никиты и, как того и просил Шатров, отошел, правда, не совсем далеко, чтобы в случае чего броситься на помощь.

- Ты причинил много зла и другим людям, – подумав немного, продолжал Иван Сергеевич. Но...

- Чего тебе от меня надо? – прошипел Мазухин. – Если убивать, так убей сразу, чего из живого жилы тянешь?

- Мне жалко тебя, Никита, – покачал головой Шатров. – Может, это глупо, но я хочу, чтобы ты все-таки понял...

Больше штабс-капитан не слушал Ивана Сергеевича. Уразумев, что Шатров, по крайней мере, прямо сейчас не намерен застреливать его, Мазухин принялся быстро соображать, как бы спастись, уйти. Он знал, что под сиденьем в его двуколке лежит семизарядный кольт, который он собирался подарить Миргородскому Стрелок Никита был неплохой, да и сама марка оружия предрасполагала к этому. Оттого первостепенной для него задачей было добраться до двуколки. А уж там – кто кого опередит.

Не делая резких движений, он стал медленно пятиться к двуколке, благо для него, она была совсем рядом. Почувствовав подошвой сапога, что он ступил на дорогу, Мазухин круто развернулся и с пружинистого прыжка упал прямо в двуколку. Там он одной рукой сразу же схватил хлыст, а другой нащупал пистолет и, сорвав предохранитель, стал, не целясь, палить в сторону Шатрова и Марченко. Испуганные кони рванули с места в карьер, а Мазухин, отупевший и оглушенный, все жал на курок, не слыша выстрелов и ничего не видя. Только показалось ему в один миг, что Иван Сергеевич схватился за голову и, покачнувшись, упал, и больше ничего. Спасаясь, трусы мало что видят. Таков закон.



[1] Погоны более высшего военного чина –  капитана – звездочек не имели.

 


Tags: Творчество
Subscribe

  • Жулики политического базара

    Соперничество за ресурсы Восточного Средиземноморья углубляется, вовлекая всё новых участников. В центре противостояния находится Турция, чья…

  • Конкуренция пахнет порохом

    Сгущающиеся над Средиземноморьем тучи могут дать искру, которая разожжёт международный конфликт. Ресурсы региона поставили на грань войны…

  • Пройдохи империализма

    Инциденты на турецко-греческой границе стали очередным эпизодом разворачивающегося противостояния в регионе. В него втянуты как местные игроки,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments