Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Categories:

"Пламя". Ч.2. Глава 6 (Начало)

Глава 6

Утром, когда туман еще не сошел с полей в буераки, и первый иней еще лежал на траве, делая ее серебристо-паловой, Миргородский со своими гостями собрался в беседке, стилизован­ной под антику. Из этой беседки, расположенной на самом краю парка, на небольшом пологом холме, открывалась замечательная перспектива окрестности, в том числе и дороги, до самого Лукашево. А в ясный день, если приглядеться, за верхушками соснового бора можно было увидеть поблескивающую маковку с крестом вольнянской церкви, а ведь это, почитай, не меньше двадцати пяти верст. Именно оттуда, с железнодорожной станции «Вольнянск», и должна была сегодня утром прибыть охранная сотня, как про то сообщил генерал.

После попойки побаливала голова, но холодок утра и любезно предложенный Николаем Мелентьевичем арбузный рассольчик отогнали прочь тоску и скверное настроение.

Сидя в увитой плющом и диким виноградом (плут-садовник не уследил!) беседке, помещи­ки вальяжно развалились на скамейках и попивали сельтерскую. Кто-то курил. Как позже оказалось, Мазухин, старавшийся хоть таким образом заглушить приступы тошноты. Из всех принимавших участие в попойке это постыдное мероприятие тяжелее всего подействовало на него. Что и неудивительно, соблаговоли читатель вспомнить прошлую главу.

Миргородский только что послал в дом за подзорной трубой (прислала дочка из Англии), и все в данный момент занимались тем, что вели ленивый и ни к чему не обязывающий разговор.

Выделялся один только ротмистр Прусинский, заходивший в беседку лишь налить себе сельтерской воды, а все остальное время проводивший под открытым небом, жуя стебелек мятлика и не спуская глаз с дороги.

- Зря теряете время, господин ротмистр, – посматривая на «Павла Буре», заметил Кудинов, – посчитайте сами – путь от Екатеринослава, нерасторопность и проволочки наших бумажных душ – чиновников, да еще мало ли!.. Право, мне вас жалко!

- Вот именно, ротмистр, – поддержал Миргородский, – что вам такое нетерпение, идите лучше к нам.

Зыркнув еще раз черными, татарскими глазами на желтоватый шлях, Прусинский нехотя зашел в беседку. Сев и с минуту потомившись, он вдруг плутовато поднял глаза и посмотрел на сидящих. В них сверкнул бесовский, проказливый огонек. Попросив чернила, перо и бумагу, ротмистр отвернулся от всех и что-то быстро набросал на листочке. Положив его написанным вниз, он подкрутил свои гусарские усы и сказал:

- Господа, что ждать просто так? Предлагаю пари. Кто увидит первым, тому отпишу три­дцать тысяч, – с этими словами ротмистр хлопнул ладонью по бумаге. – Вот чек.

- Новыми?! – ахнул Кригер, который, как и все немцы, был скуповат.

Прусинский снисходительно усмехнулся – так, как будто даже и отвечать на эту вырвав­шуюся реплику считал ниже своего достоинства.

- Браво, ротмистр, – рассмеялся Виглинский, чей слегка помятый плисовый костюм еще хранил следы ночного веселья, – по-настоящему кавалерийская щедрость. Но, my sweet[1], что делать, коли этим счастливцем окажетесь вы, а никто иной?

Прусинский пожал плечами и даже не задумался.

- Очень просто. В таком случае вы все, господа, собираете мне сумму вдвое большую

Загудела беседка, и каждый проделал то же самое.

Теперь было не до сельтерской и праздных бесед. Отряхиваясь и поправля­ясь, помещики вышли из беседки. Вслед за всеми, хоть и будучи целиком равнодушен к этой затее, побрел и страдающий штабс-капитан.

- Ну и испытание вы нам предложили, – щурясь от яркого солнца, пробубнил колонист Кригер.

- Ха! Le jeu vaut pas la chandelle![2] – улыбнулся поручик Кудинов, обнаруживая неплохое знание французского.

- Ваша правда, cest un jeu interessant![3] – сдался и Кригер, находя уютное место под раскидистым кустом бузины.

Возникавшие было разговоры затухали сами собой Не до них было. Сумма, даже по помещичьим меркам, немалая.

Через полчаса у многих начинало рябить в глазах от смотренья в одну точку – туда, где змееподобная дорога поворачивала из-за бора, но не сдался еще никто. Каждого манил и заводил чек, намеренно и хитро оставленный ротмистром на видном месте – середине стола. Между тем, как ни напрягали все свое зрение, все было тщетно, и кроме крестьян да стад коров на дороге никто не появился.

Первым стал тревожиться Николай Мелентъевич.

- Странно, однако, – поглядывая на часы, бормотал он, – по моим подсчетам, в Вольнянск поезд должен был подойти в восемь. Скоро уже одиннадцать. Не может же, черт побери, конная сотня за три часа не пройти тридцать верст!

- И конь нынче жидкий пошел, и солдат нынче не тот, что раньше, – заметил кто-то.

- Может, Махно? – предположил Виглинский, на всякий случай, проверяя, на месте ли его семизарядный «Колът».

- Уж не думаете ли вы, что хорошо вооруженная сотня не сможет справиться с кучкой бандитов? – скептически отнесся к словам заводчика Прусинский.

- Но все-таки...

Ротмистр все же выиграл пари. Будучи зорче (как-никак, кавалерийская выучка) и выше других, он первым увидел показавшиеся на дороге движущиеся черные точки.Правда, не прошло и минуты, как радость ротмистра и даже зависть остальных сменились полным недоумением.

- Позвольте, господа, – озвучил это недоумение Альберт Кригер, – но те ли это, кого мы ждем?

- На охранную кавалерийскую сотню, что ни говори, не похоже, вы правы, – сказал Кудинов, делая особое ударение на третье слово.

Ни с тем, ни с другим поспорить было нельзя. Из-за леса появилась сравнительно неболь­шая группа людей и, что немаловажно, отчего-то пеших.

- Может, авангард? – несмело предположил Виглинский, но уже даже произнося свои слова, он понимал, что они не выдерживают никакой критики.

- Так-растак, – сквозь зубы выругался Миргородский, – и зачем только я велел отнести подзорную трубу обратно!

- Пустяки, – успокоил его Виглинский, – через четверть часа все узнаем.

Но по мере того, как текло время, ничего не только не прояснялось, а напротив, каждая минута рождала все новые неразрешимые вопросы.

- Странно, вы не находите, господа? – как обладатель самого зоркого взгляда, первым обратил внимание Прусинский, про которого уже нельзя было сказать, что он находится в восторге от выигранного пари. – Что это у них там сверкает?

Иной версии, кроме как той, что это были пулеметы, ни у кого не нашлось.

Прошло еще минут пять... Первым все понял ротмистр. Выматерившись и смачно плюнув себе под сапоги, он отвернулся. Скоро черед разочарования пришел и для других.

- Рано радовались! – мрачно усмехнулся Кудинов.

- Ну, я этому Картузову! – прошипел Николай Мелентьевич, сжимая кулаки.

Радовались и вправду рано. Никакой прекрасно вооруженной сотни, обещанной генералом, не было. Вместо нее к рассвирепевшим от потери надежд помещикам подошли уставшие и вымученные двадцать безусых юнкеров, из которых восемь оказались полковым оркестром. Сверкавший на солнце металл был никакими не пулеметами, а литаврами, альтами и прочими оркестровыми инструментами. Пулеметов – хоть станковых, хоть ручных (хотя бы тех же «Льюисов» или «Шошов») не было и в помине. У нескольких юнкеров за плечами болтались более или менее новые австрийские «Манлихеры», все остальные же были вооружены винтовками Мосина образца 1897 года. Опытный взгляд Миргородского определил, что и подсумки были набиты патронами лишь наполовину.

С юнкеров ручьями стекал пот, но, когда до группы изумленных помещиков оставалось метров двадцать, они по команде своего старшего выровняли шаг и стали отчеканивать его весело, бодро, по-солдатски. Командир – такой же молоденький парнишка – взмахнул рукой, и отряд остановился, правда, не очень четко, невпопад, но для юнкеров вполне сносно. Некоторое время командир живыми, карими глазами растерянно перебегал по лицам встречающих.

- Господа, – краснея, проговорил он, – есть ли среди вас подполковник в отставке... м-м, – запнувшись, юнкер задрожавшей рукой торопливо полез в карман форменных брюк и, достав смятый листок бумаги, прочитал: Николай Мелентьевич Миргородский?

Миргородский нехотя, с угрюмой миной шагнул вперед.

- Господин подполковник в отставке! – радостно доложил юнкер. – Пятнадцатый взвод киевского алексеевского военного училища в ваше распоряжение прибыл. Младший унтер-офицер Ковторин.

Юнкер остановился, ожидая, что Миргородский что-то скажет. Но Николай Мелентьевич все также насупленно молчал и парнишка расценил это по-своему. Отойдя в сторону и выстроив юнкеров в один ряд, он звонким голосом принялся называть фамилии своих подчиненных, причем каждый названный делал шаг вперед.

- Юнкер Петров!

- Юнкер Радецкий!

-Юнкер Заливин!..

И так далее, и так далее. Обычные, простые мальчишки. Все как один – с чистыми, чуть испуганными глазами, волосы – бобриком, юнкерские бескозырки с красным околышем – сбитые набок, намокшие стоячие воротники, яркие лычки на рукавах... Не ведали бессердечные штабные, на что послали они этих безусых ребят, которые и крови-то ни разу не видели. А может, и ведали...

С трудом дослушав до конца, Кригер, не перестававший вздыхать, покачал головой и спросил.

- Сколько же вам лет-то?

- Семерым, в том числе и мне, по восемнадцать, – не без гордости охотно ответил унтер-офицер Ковторин, – всем остальным по семнадцать.

Нет, не могли понять юнкера, отчего молчат эти люди, отчего отводят глаза, избегая их взглядов.

- Подло и бессердечно, – себе под нос пробурчал поручик Кудинов.

Подойдя к Мазухину, стоявшему отдельно от всех у беседки, Миргородский негромко сказал:

- Раз уж такое дело, штабс-капитан, примите командование над взводом юнкеров. Неделю пусть отдохнут, пообвыкнутся, стрелять их научите. А там – посмотрим.

И Николай Мелентьевич устало поплелся к дому.

 

* * *

 

Верстах в девяти от Новониколаевки есть маленькая деревушка, даже, можно сказать, хутор, – Екатериновка. Расположена она у излучины Волчьей – в том месте, где река поворачивает свое неспешное течение с запада на север.

Ничем особым, разве что арбузы здесь росли особые, Екатериновка раньше не отличалась, и жители ее втайне даже гордились этой спокойной, лишенной всякой суетности и ярких событий жизнью.

Но с некоторых пор, точнее, с середины сентября, стали происходить здесь события стран­ные и необъяснимые. Первыми (правда, шепотом) заговорили об этом братья Кондратий и Тимофей Бурлюки, каждый из которых мог до захода солнца вспахать по пятнадцать десятин пара. И будто видели они, как в дубраве, что на том высоком берегу, объявилась ватага с человек эдак тридцать.

- Як бог свят, строят себе землянки, окопы роют, да и такую прочую фортецию, кою мы бачили, только коды с германцем воевали, – убеждали на вечерней сходке односельчан братья Бурлюки.

- Хто ш такие? – удивлялись те и чесали затылки.

- Кто – не ведаем, а что через день – другой пальба начнется – факт, – ввернул Тимофей модное, хотя и малознакомое слово.

- Угу! Винтовок да пулеметов у них – тьма!

Три дня, не решаясь сунуться в дубраву, жили екатериновцы в волнующем и пугающем неведении, пока однажды утром не завалились в дом к Куповцу -–основательному, трудолюбиво­му мужику – трое с пистолетами и пулеметными лентами заместо ремней и поясов.

Все похолодело в крестьянском нутре, потому что каждый в селе, даже пастух Васька-дурачок знал, что коли пришли к тебе люди с оружием, так выкладывай им и провиант, и овес для лошадей, а, может, и деньги.

В этом был уверен и Куповец, потому что, сколько прошло времени с февраля семнадцато­го, так делали и гайдамаки-синежупанники, и немцы вкупе с австрийцами, и нынешняя державная варта. Никому из них дела не было до простого мужика, который если что и имеет, то далось ему это кровавыми мозолями и семью потами. Что в расход не пустили – и на том спасибо.

Как человек опытный, сразу смекнул Куповец, что эти партизаны – те самые, что против гетмана и немцев, а следовательно, от них если не самому себе, то своему добру пощады не жди. Да только вышло все иначе.

- Ты, стало быть, хозяин? – пророкотал исполинского роста гость, подходя к Куповцу.

- Ну, я! – с надрывом отозвался крестьянин, в котором неожиданно проснулась храбрость: чего уж унижаться, если все одно – отберут, что понравится.

- Муки нам надо и овса.

Куповец не отвечал – мол, надо – так сами и ищите. Но рослый, глядя на неподвижного хозяина, вдруг засуетился и полез в карман.

- Вот, – вывалил он на стол перед Куповцом кучу цветных бумажек. – Этого хватит?

Хозяин еле сдержался, чтобы нервически не захихикать. Он не верил своим глазам! Это действительно были деньги. Наполовину – еще царские, но до сих пор имевшие хождение кредитки, а наполовину – новенькие, гетманские. Краем глаза следя за пришедшими, Куповец осторожно взял одну из купюр. Нет, черт возьми, правда! А уж отличать настоящие банкноты от поддельных он за прошедшие полтора года научился не хуже любого работника полиции – специалиста по фальшивомонетчикам. Так и есть:

«Знак державноi скарбницi

100 карбованцiв

Ходит кapiвнi з кредитовими бiлетами.

За фальшування карается тюрмою:

Директор державноi  скарбницi Лебiдь-Юрчик».

И картинка Киево-Печерской лавры, и водяные знаки – все сходится.

Торопливо, дрожащими руками пересчитал Куповец, несколько раз сбиваясь, деньги, и насчитал не много не мало, а тысячу. Нет, положительно, какой-то подвох.

- Пойдемте, – сказал он партизанам и повел во двор – в амбар. Там он отсыпал им три мешка муки и два – овса, даже меньше, чем на тысячу, но те даже не протестовали.

И только когда снесли незваные гости покупки на свою телегу, засовестился Куповец, потому что понял - не грабить, не обманывать приезжали они к нему.

- Откуда ж вы такие взялись? – с неподдельным удивлением поинтересовался он, когда воины уже вскочили в седла.

- А вон оттуда, – здоровяк указал кнутовищем за реку, где синела в дымке дубрава, – если какая нужда, приходи, помогем, чем смогем.

И, оставив скуповатого хозяина в раздумьях, всадники с телегой ускакали вниз – к реке.

С тех пор «лесовики», как прозвали их хуторяне, стали появляться в Екатериновке почти каждый день – то купить что, а то и просто поговорить о житье-бытье под сапогом германца.

Воспламененные этими речами, скоро и молодежь села – парубки да хлопцы – все чаще переходили реку, посещая партизанский стан, а вскоре и вовсе заявили о намерении присоеди­ниться к Махно и его храброму отряду (то, что это были именно они, читатель уже наверняка догадался), чтобы биться с проклятыми оккупантами и их сподручным – гетманом.

Взбудоражилось, заволновалось дотоле тихое село. Более предусмотрительные вытаскивали из клунь, ометов и сараев припрятанные винтовки и даже пулеметы. А несколько наиболее богатых, «кулацких» хозяйств вообще засобирались съехать от греха подальше куда-нибудь к родным в соседние деревни, а то и вовсе в Александровск или Екатеринослав – поближе к крепкой гетманской руке.

Ждали грозы – вот гром и грянул. К одному из селян как-то под вечер приехал не то кореш, не то брат двоюродный из Новониколаевки, и по секрету поделился, что завтра утром здесь будут гетманцы, про все прознавшие. И что, дескать, две у них задачи. Первая – партизан Махно уничтожить, а вторая – точно также уничтожить всех жителей села, так или иначе помогавших мятежникам.

Через час о страшном известии знала уже вся Екатериновка. Собрались мужики на срочную сходку и порешили, что выход есть один – послать кого-нибудь в дубраву к партизанам, потому что знали уже искушенные селяне – пощады от державников не будет.



[1] Мой милый (англ.)

[2] Игра стоит свеч (фр.).

[3] Игра-то интересная (фр.).


Tags: Творчество
Subscribe

  • Стратегическая слепота

    Карабахский конфликт подчеркнул беспомощность внешней политики Кремля. Уступки «трубной дипломатии» Турция воспринимает как…

  • Неоосманский империализм

    В карабахском конфликте появился новый участник. Правящий класс Турции продолжает стратегию неоосманизма, жертвами которой уже стали народы…

  • «Усовершенствованная бойня» за нефть

    Многолетний конфликт в Ливии переживает очередной перелом. Войска фельдмаршала Хафтара оставили почти весь запад страны. За этим поражением, как…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments