Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Categories:

"Пламя". Ч.2. Глава 5 (Окончание)

Помещик подошел к камину, открыл лежавший на нем заранее приготовленный ящичек для бумаг и вынул длинную и узкую телеграфную ленту.

Собравшиеся, забыв обо всем, с интересом и нетерпением, в том числе и Прусинский, смотрели на ленту, как будто это была не обычная неживая вещь, а сам генерал Картузов собственной персоной.

С удовлетворением отметив про себя это внимание, Миргородский зачитал сообщение, оказавшееся коротким, но крайне взбудоражившим всех присутствующих:

- «Удоваливая Вашу просьбу, высылаем охранную сердюцкую сотню из Екатеринослава для борьбы с бандитизмом. Прибытия ожидайте тридцатого. Генерал от инфантерии Картузов».

- Тридцатого?! – воскликнул Виглинский, подходя к Николаю Мелентьевичу и заглядывая в ленту через плечо помещика. – Это ведь уже завтра!

- В том-то все и дело, – довольно улыбнулся Миргородский, сворачивая и пряча телеграмму.

- Так ведь... так ведь это прекрасно, господа! – Виглинский с трудом находил слова, чтобы выразить свой восторг. – Нет, право! Черт возьми, ротмистр, это хороший повод для примирения.

И без тени уязвленной гордости Прусинский пожал протянутую ему руку Виглинского – под оживленные реплики и отдельные рукоплескания всех остальных.

Неожиданное, и тем еще более радостное известие всем подняло настроение и из хмурых, нервозных и раздражительных помещики превратились в общество веселых и обходительных мужчин, не боящихся за свое будущее и уверенных в своей победе.

- Все как будто налаживается, – подошел к Мазухину и негромко произнес Николай Мелен­тьевич. – Право слово, даже немного удивительно, что на мою просьбу откликнулись столь быстро.

Штабс-капитан нехотя согласился и, достав папиросу, смял ее и подошел к окну. Радость присутствующих не была его радостью. Вместе с телеграммой перед ним отчетливо замаячила отнюдь не радужная перспектива возвращения в свой пыльный и душный александровский кабинет – к мещанской жизни провинциального города – без шика, размаха, ослепительных женщин и просто головокружительной жизни, что вкупе составляло предел земных мечтаний Никиты Мазухина.

С колотящимся от волнения сердцем, стоя лицом к окну, слушал он приближающиеся знакомые шаги Миргородского. И – о, жестокая судьба! Его самые жуткие опасения воплотились в словах помещика.

- Ну что же, дорогой мой штабс-капитан, – положил Миргородский руку на его плечо, – приношу извинения за принесенные вам хлопоты. Теперь, надеюсь, мы справимся и сами.

В это время Альберт Кригер, постучав костяшками пальцев по столу, прокричал:

- Господа, предлагаю выпить за удачу, которая наконец-то улыбнулась нам!

Бойкие возгласы одобрения поддержали его предложение.

«Напьюсь», – подумал Мазухин и вслед за Николаем Мелентьевичем поплелся к столу.

 

* * *

 

Далеко за полночь, когда от одного вида спиртного уже непреодолимо тошнило, гости Николая Мелентьевича Миргородского, решившие остаться в усадьбе до утра и встретить долгожданную охранную сотню, вышли в сад вдохнуть для отрезвления свежего ночного воздуха.

Мазухин, мысли и ноги которого подчинялись ему гораздо менее, чем остальным участни­кам попойки, сам не знал, зачем свернул с главной аллеи. Обиженно бормоча и вздыхая, он бродил по закоулкам темного сада, часто спотыкаясь, натыкаясь на деревья и даже умудрился где-то промочить ноги.

- Не нужен!.. Мазухин им не нужен!.. Они еще не знают Мазухина!

Проплутав подобным образом порядочное количество времени, штабс-капитан в конце концов очутился снова у дома – с той его стороны, где вся стена была покрыта зеленым ковром плюща. Миргородского с его помещиками слышно не было и Никита принял решение (если так можно охарактеризовать то умственное действие, которое он совершил, будучи вообще в состоянии, не склонном к глубокомысленному соображению) дожидаться возвращения их с прогулки. Для этой цели он прислонился к стволу дерева и – заскучал.

Ветер теребил спавшие ему на лоб волосы и отворот расстегнутого мундира с четырехзвез­дочными погонами. Кровь стучала в висках, в ушах стоял неумолчный тягучий шум и вообще было гадко и отвратительно начальнику уездной варты в тот поздний час.

По небу неслись серые и рваные, как рубище убогого, облака, и из-за крыши дома вдруг показалась луна. Увидев под ногами вмиг посветлевшую землю, Мазухин поднял глаза – бесцельно, подчиняясь животному рефлексу – и слабо вскрикнул. Вернее, это было некое нечленораздельное мычание, в котором лишь опытный лингвист или человек с идеальным слухом мог различить оттенок радостного изумления.

Не будем спешить с диагнозом. Причины для такого изменения в его настроении и вправду были: у раскрытого окна второго этажа, подперев рукой подбородок и задумчиво глядя в сад, сидела Настя Каховская. Мазухина она не видела, да и очевидно была сейчас в том состоянии, когда и вовсе ничего не замечаешь вокруг себя, когда погружен в мысли и воспоминания.

Никита не был тем человеком, кто даже и в обычном-то положении способен постичь подобное, понять чьи-то чувства. Поэтому не стоит удивляться, что теперь, встав под окно девушки, штабс-капитан постарался привлечь ее внимание.

- Приветствую вас в сей поздний час, о несравненная фемина! Фемина оптимиссима! – возопил Мазухин и, сняв фуражку, приложил ее к груди. Не стоит думать, что речь его лилась ровно и гладко. Отнюдь. На то, чтобы проговорить эти несколько слов, ему потребовалось полминуты, не меньше, да и разобрать их смысл представлялось весьма трудным.

Хоть и была ночь, но в призрачном свете луны все же можно было заметить, как вздрогнули плечи Насти в белом ночном сарафане из шелка, как с удивлением посмотрела она вниз, где, театрально воздев к ней руки, страдал начальник варты. Но не миновало и минуты, как удивление девушки по вполне понятным причинам сменилось отвращением, а изумленно поднятые брови – презрительной складкой у губ.

- Постойте, красавица, прелестная моя! – взвыл Никита, видя, что Настя отодвинулась от окна.

Стук закрываемых створок бросил его в отчаянье. Оскорбленный и униженный, штабс-капитан постоял еще чуток и побрел вдоль дома.

 

* * *

 

В эту ночь Насте Каховской и впрямь не спалось. И собрание, а затем и попойка гостей Николая Мелентьевича были здесь ни при чем. Для девушки ночи, будь они хоть тихие, хоть с ливнем, хоть душные, хоть прохладные давно уже перестали быть временем отдохновения.

Наоборот, с дрожью и страхом ожидала Настенька каждую грядущую ночь, зная, что она принесет тяжелые думы, от которых днем можно было еще отвлечься. Но не ночью... Ночью воспоминания, размышления и тревожные ожидания, заключив словно бы некий дьявольский союз против нее, подступали к Насте вплотную. А сил сопротивляться у нее не было... Настоящее, будущее – нигде не могла она отыскать утешения. Разве что в прошлом. Однако все сколько-нибудь светлые воспоминания бледнели, превращались в пыль рядом с мыслями о предбудущем. Тяжело, когда страшно настоящее, но еще вдвойне тяжелее, когда страшно будущее.

Тогда, после того, как Насте стало известно о сожжении дома Ивана Сергеевича, об убийст­ве Ефима Клешни, об исчезновении самого Шатрова, ей казалось, что она не выдержит. Но вскоре вслед за этим случилось событие, своей болью перекрывшее ту боль.

В тот день Миргородский постучался к ней рано утром. Нетрудно догадаться, что после известных событий девушка возненавидела его, избегала и ни разу не заговорила с Николаем Мелентьевичем. Но на сей раз он стучал и требовал, чтобы она открыла дверь настолько упорно и настойчиво, что Настя сдалась и, повернув ключ, сразу же отошла к окну.

Миргородский был серьезен, тороплив и, видимо, настроен по-деловому. Не обращая внимания на то, что племянница стоит к нему спиной, он сразу начал говорить.

- Я не буду уговаривать тебя поесть. Есть или не есть – твое дело. У меня к тебе важный разговор, имеющий прямое касательство как к твоей будущей судьбе, так и к судьбе твоей сестры.

- Ирины? – каменная отрешенность Насти исчезла, едва она услышала об Ирине. – Что вам известно о ней? – воскликнула она; глаза ее возгорелись, а лицо бросило в рдяной румянец.

С дьявольской усмешкой, медленно достал Миргородский сложенную вдвое газету – один из последних номеров и красноречиво посмотрел на нее.

Твоя сестра всегда хотела выбиться в люди, – с иронией произнес он, – похоже, она добилась своего, раз про нее уже пишут в столичных газетах..

Настя рванулась к нему, чтобы выхватить газету, но Николай Мелентьевич быстро отвел руку с «Вестями». Ему хотелось насладиться этой минутой, поиграть с девушкой, как кошка играет с мышью.

- Будь потерпеливее, – наставительно сказал Миргородский. – Я все зачитаю.  Садись.

Вынужденная испытывать унижение, как затравленная, заняла Настя место на одном из стульев. Смакуя каждое слово, Миргородский начал читать:

- «С великим прискорбием сообщаем, что вчера, 30 июля, в 17 часов 8 минут на главноко­мандующего дружественных нам немецко-австрийских войск фельдмаршала Германа фон Эйхгорна было совершено злодейское покушение. В полночь, не приходя в сознание, фельдмаршал скончался. Как сообщило нашему корреспонденту доверенное лицо генерал-полковника Г. фон Кирхбаха – временного исполняющего обязанности главнокомандующего – исполнители этого ужасного убийства известны и уже арестованы. Они – члены одного из нелегальных левоэсеровских кружков – вольноопределяющийся выпускник Киевского университета Борис Донской и некая Ирина Каховская, о которой ничего, кроме имени и фамилии, пока неизвестно. Расследование продолжается».

Читая, Николай Мелентьевич искоса поглядывал на племянницу. Настя сразу, еще не услышав имени сестры, все поняла. Она не вскрикнула, не упала в обморок, только кровь резко отхлынула от ее лица.

- Ее... убили? – тихо и сосредоточенно спросила она, наклонив голову.

- Убили? Нет, убили фельдмаршала, а твою беспутную сестру по всем законам следовало бы казнить, – жестко ответил Миргородский и после некоторой паузы прибавил более спокойным голосом:

 - Ради того, чтобы поговорить об этом, я и здесь. Их было двое – непосредственно стрелявший Донской и Ирина. Донского расстреляли спустя двадцать четыре часа после случившегося. То же самое ожидало и твою сестру, если бы...

Николай Мелентьевич чуток помедлил, и в эту секунду Настя не сдержалась.

- Что «если бы»? Ее убили? Говорите же! – взволнованно заговорила она.

- Нет, она жива. Но не спеши так радоваться, – заметил Миргородский, когда девушка облегченно вздохнула. – Теперь ее жизнь зависит от тебя.

- От меня? – Настя не поверила услышанному. – Я не понимаю...

- Сейчас все объясню. Казнь Ирины по закону мог отменить лишь один человек на свете – гетман. И он сделал это.

Миргородский посмотрел на племянницу выразительным, многозначащим взором, но Настя не увидела это. Отвернув голову, она напряженно слушала.

- Он сделал этот шаг, прекрасно зная о грядущих последствиях и о необходимости объясне­ния перед германским правительством. Что ты теперь скажешь?

Настя двинула плечами.

- Если это в действительности правда, бог наградит его за добро. И от меня самой ему спасибо.

- Спасибо? – Николай Мелентьевич скривился и ухмыльнулся. – Век альтруистов давно миновал, моя милая, прошли те времена, когда люди что-то делали ради пустой словесной благодарности. И гетман совершил то что совершил, далеко не ради твоего «спасибо». Он не дурак, – язвительно сказал помещик, потрясая газетой. – И он может в любой момент изменить свое решение, коли ты не выполнишь его условие. Согласись стать женою Павла Петровича – и ты спасешь жизнь сестры.

Медленно, постепенно вникая во весь смысл этих воистину ужасных для нее слов, повора­чивала девушка свое лицо к Миргородскому. Изумление, неверие и надежда на то, что это было всего лишь шуткой – все читалось на нем в ту минуту.

- Жизнь Ирины зависит от твоего благоразумия, – чтобы хоть как-то скрыть задевшее его смущение, повторил Николай Мелентьевич, избегая прямых взглядов с Настей.

- Вы... вы чудовище, – дрожащим голосом прошептала Настя, медленно качая головой и отодвигаясь от дяди.

Миргородский поспешно встал.

- На размышления у тебя будет достаточно времени, – сказал он, – но к десятому октября ты должна будешь дать ответ.

И, забыв даже газету, он, помявшись недолго у двери, вышел – как бежал.

С того самого разговора начались в жизни Настеньки дни тяжелые, дни серые. Времени на размышления было и взаправду много, да только какое значение при таких обстоятельствах может иметь время?

Ни на минуту не оставляли девушку думы – о судьбе сестры, не меньше и своей собствен­ной. Ведь отказаться означало предать, погубить Ирину, согласиться – погубить себя...

Сколько дней прошло, но не было такого, не могла Настя отыскать смелость и наконец дать самой себе твердый, четкий и однозначный ответ – да или же нет. Она во многом неосознанно, интуитивно ожидала чуда, все же жила в ней пусть странная, но пламенная надежда, что все это лишь кошмарный сон, который рано или поздно кончится, отойдет в прошлое и забудется, как тысячи других снов.

Но в то же время не могла не понимать Настя, как, в конечном счете, глупы попытки «спрятать голову в песок», уйти от решения, которое, как ни трудно, рано или поздно, а принимать надо.

«Дурочка! – о самой себе думала тогда девушка и с горечью обнаруживала, что она ведь, по сути, совсем еще ребенок, оставшийся один на один с жестоким миром. – Конечно же, ты согласишься. Насколько бессмысленная твоя гордость – гордость подростка, которого хотят в чем-то ущемить».

Запершись в комнате (впрочем, за пределы дома и парка ее все равно не выпускали по приказу Николая Мелентьевича), Настя словно бы оторвала себя от всего остального мира, замкнулась в своем собственном мирке, в котором, однако, кроме страха, беспросветной мглы впереди, да малюсенькой толики надежды ничего не было.

Единственной, с кем хоть как-то общалась в эти дни девушка, кто хоть немного поддержи­вал ее, не давал окончательно упасть духом, была горничная Дуня, изо всех сил старавшаяся утешить «милую барышню». Именно от нее Настя и услышала впервые не всегда верные, обрывочные слухи о новом объявившемся атамане Махно.

На первых порах девушка никакого значения не придавала этим взахлеб передаваемым горничной рассказам о «страшном черноглазом» ватажке, со своим отрядом носящимся по степям, будто сказочный джинн. Но стоило ей неожиданно вспомнить о некоей связи Шатрова ни с кем иным, как с Махно, Настю бросило в жар. Ее лихорадило, она не находила себе места. Что, если Иван Сергеевич там? И мысли о том самом чуде, как она ни старалась прогнать их прочь, занимали теперь все в ней. Может, это и есть то самое чудо?

Настю понять нетрудно: утопающий в бурном потоке хватается и за соломинку...

Tags: Творчество
Subscribe

  • Станция Бишкек I. Экскурсия в прошлое

    На выходных побывали с сыном на железнодорожной станции Бишкек I. Известна она меньше, чем центральный вокзал (Бишкек II) и используется в…

  • Цветы в Пекине. Много и красиво

    Что мне особенно понравилось в Пекине - это обилие цветов. И не просто клумбы, но и сложные цветочные композиции. Судите сами:

  • Землетрясение

    Минут 15 назад сильно затрясло. Толчки продолжались минут 4-5. Качались люстры, звенела посуда... Оказывается, эпицентр - за 600 километров, в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments