Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Category:

"Пламя". Ч. 2. Глава 5 (Начало)

Глава 5

Никогда еще так сильно не болела голова и не было доселе такого отвратительного на­строения у Никиты Мазухина, как в те сентябрьские дни, когда все, словно сговорившись, съезжались в Александровск, лишая его спокойной жизни в свое удовольствие. Приемная его кабинета буквально ломилась от такого числа настырных посетителей, приходивших и во второй, и в третий, и в пятый разы. Были среди них и немецкие колонисты с объемными бумажниками, и просто мелкие помещики, у которых кроме именьица да родовой гордости ничего за душой не было, и командиры местных варт и сердюцких отрядов. У всех у них, как бы ни разнились просьбы каждого в отдельности, на устах было слово, объединяющее всех: «Махно».

Нужно оказаться в шкуре Мазухина, чтобы понять, до какой степени в те дни он стал ненавидеть это имя, как его чуть ли не выворачивало, когда он вынужден был снова и снова слышать его.

Целые папки жалоб на бесчинства бандитов загромоздили стол начальника уездной варты. Его умоляли, его просили, от него требовали предпринять меры, чтобы обуздать и уничтожить этого дьявола Махно, как будто вернувшегося из преисподней, дабы мучить и терроризировать бедных трудолюбивых помещиков, так хорошо живших полгода власти гетмана.

Это было время, когда Никита жил точно в тумане – густом и непередаваемо противном. Одно только можно сказать с уверенностью – в те дни он впервые искренне, от всего сердца возненавидел свою работу и все, что с ней связано.

Было около девяти утра. В это время, по сложившемуся обычаю, Мазухин выслушивал доклад корнета Васечкина, который ввиду ненависти своего патрона к занимаемой должности взвалил на свои хрупкие плечи едва ли не всю работу варты.

С мучительным лицом сидел Никита, с трудом не давал закрыться воспаленным глазам. Не замечая этого, Васечкин по обыкновению бодро и весело читал краткие донесения.

- В районе Бахмута объявился новый «батька», то ли по фамилии, то ли по прозванию Брова. Объявил, что борется против гетмана, немцев, Краснова и большевиков.

- А тогда за кого? – Мазухин тяжело поднял голову и мутноватым взглядом посмотрел на корнета.

- Не могу знать, ваше благородие! – громко отозвался Васечкин.

- Ладно, давай дальше.

- Маруся, ваше благородие!

- Чего? – не понял Мазухин и скорчил кислую мину.

- На Хортице снова объявилась некая Маруся Никифорова. Начальник варты Томаковки передает на нее краткое досье: родилась в Александровске, работала посудомойкой. Анархистка. В 1904 году за террор приговорена к смерти, замененной бессрочной каторгой в Петропавловской крепости. В 1910 г. переведена в Сибирь, откуда бежала в Японию, затем – в Америку, а оттуда – в Европу. В 1917 году...

- Хватит! – раздраженно остановил корнета штабс-капитан. – Как мне все это надоело! Причем тут я? Что я могу сделать? Пусть пишут в Киев с требованием выслать охранные сотни, или катятся ко всем чертям! А ты не смей больше заходить ко мне с такими пустяками. Тоже мне... Маруся... Брова! Вокруг меня что, весь мир сошел с ума?! Бред какой-то...

Мазухин тоскливо посмотрел на календарь, который давно уже не переворачивал, и вспом­нил вольную столичную жизнь, лучшие рестораны, автомобили и развевавшиеся на ветру адъютантские аксельбанты. И вот уже в который раз ощутил он горечь во рту и мысль застрелиться... Как все скучно и тупо кругом! И корнет Васечкин, по-телячьи тупо взирающий на него, тупо провинциальное общество, не могущее даже как следует сыграть в «вист», туп он сам, туп и жалок в этом гнилом болоте.

- Послушайте, корнет, а не сходить ли нам в театр, – вдруг в возбужденном оживлении предложил Мазухин. – Или прямо сейчас – в парк, на бульвары! А? Наймем коляску, познакомимся с барышнями!

Васечкин растерянно замялся и уперся взглядом в коленкоровый бювар, в котором он принес документы.

- Я бы рад, ваше благородие, да только в приемной вас ожидает Нейфельд из-под Миролюбовки.

Надо было видеть, как при произнесении этого имени Никита медленно вырастал из-за стола и менялся в лице. Обратно пропорционально этому корнет съеживался и втягивал голову в плечи.

- Ты сказал Нейфельд? – довольно-таки спокойно спросил Мазухин, а когда Васечкин робко повторил, он вдруг взорвался, заорав: Я, кажется, уже три раза давал понять этому немецкому олуху, что ничего не могу сделать! Клянусь честью, я вышвырну его!

Штабс-капитан уже кинулся к выходу и взялся за ручку двери, дабы в порыве ярости распахнуть ее, как Васечкин умоляюще, но и так, чтобы не рассердить Мазухина, заговорил:

- Ваше благородие, прошу вас! Он сказал, что явился вовсе не по этому делу.

Никита медленно отпустил ручку и пальцами стал пересчитывать медные, с орлами, пуго­вицы гимнастерки. Это был его обычный способ успокоиться.

- Хорошо, зови, – сдался он и вернулся к столу.

«Как все эти немцы похожи друг на друга» – отметил про себя Мазухин, глядя на вошедше­го колониста, раскланивающегося с несколько виноватым и рассеянным лицом – в пенсне и котелке с блестящей тульей.

- Мне передали, что вы что-то ко мне имеете, – холодновато промолвил Мазухин, вертя перед глазами ручку с зазубренным и грязным пером.

- Да... Вообще-то хотя я приехал к уездному старосте, но по пути забежал и к вам – кое-что передать.

Немного озадаченный начальник варты принял из рук Нейфельда письмо с сильно знако­мым почерком надписи на конверте.

«От кого?» – спросили глаза Мазухина.

- Это Николай Мелентьевич попросил вам передать, – искательно заглядывая в лицо штабс-капитана, сказал немец. – Миргородский. Мы ведь с ним соседи. Я тоже возле Миролюбовки живу.

- И как он поживает? – скорее машинально, чем сознательно осведомился Мазухин, повер­тывая письмо то так, то эдак, и разглядывая его с разных сторон.

- Да ничего, слава богу, пока держится, пока та горькая чаша, которую испили многие из нас, его миновала.

Нейфельд поднял преисполненные мукой глаза к потолку с парой пригревшихся там клопов и исторг глубокий вздох. Мазухин, которому была отвратительна эта сцена, обычно предваряющая часы жалоб и нытья, поспешил выпроводить настырного колониста и сам раскрыл перед ним дверь.

- Вы уж простите, – бормотал Нейфельд, – мы ведь люди небогатые, каждая копейка дорога.  Так уж...

Никита захлопнул за ним дверь и возвратился к столу.

- Миргородский, Миргородский, – озадаченно шептал он, вскрывая письмо – торопливо и оттого неаккуратно, – странно!

Письмо не было объемным и даже при довольно-таки крупном почерке помещика умеща­лось в полстраницы.

«Дорогой Никита Ильич, – читая, Мазухин живо, как наяву, представил радушное, но не запанибратское похлопывание по своему плечу тяжелой руки Миргородского, – не мне говорить вам, что Новониколаевская волость сегодня – самая беспокойная в уезде и мне удалось легко договориться с его превосходительством генерал-майором, губернским старостой об организации в моем имении штаба по разгрому бунтовщиков. Средства и люди есть. Почти все именитые землевладельцы с готовностью откликнулись на призыв истребить опасный очаг мятежа. Дело за грамотным и смелым руководителем сей угодной богу и закону операции. Лучше, чем Вы, нам не найти. Приезжайте. В три пополудни моя двуколка будет под Вашими окнами».

Переполненный нахлынувшими чувствами, Мазухин вскочил и, на мгновение как будто заблудившись в собственном кабинете, выбежал в приемную и прокричал, не видя никого вокруг:

- Корнет! Корнет!

Возможность покинуть затхлое здание варты, окунуться в среду настоящих, пусть провин­циальных, но зато не городских аристократов, наконец, общество Насти Каховской – это все привело Мазухина в дикую радость, щенячий восторг, которые он тут же выплеснул перед Васечкиным. Бедный корнет, которого еще полчаса назад не считали и за человека, подвергали беспричинным тычкам, растерянно и изумленно смотрел на перевоплотившегося штабс-капитана и не знал, как ему реагировать. Забитость делала свое.

Облачившись в парадный мундир, Мазухин все утро не находил себе места, исходя кило­метры от приемной до окна, а когда во двор въехала обещанная двуколка, он, забыв про офицерскую гордость, первым, обогнав нагруженного чемоданами Васечкина, выбежал и заскочил на заднее сиденье.

- Вот теперь жизнь начнется! – в сладостном предвкушении проговорил Никита.

- Какая же это жизнь – за бандитами по степи гоняться? – не чувствуя отрады перед такой перспективой, сумрачно возразил Васечкин и подправил ремни на гимнастерке.

- Дурак! – беззлобно, но обидно воскликнул Мазухин. – Бандитов мы за неделю поймаем и перевешаем, зато потом – охота, званые ужины, барские дочки!

Корнет, который, как это нередко бывает, занимался непосредственными обязанностями патрона куда больше самого начальника варты, не смотрел на вещи с таким оптимизмом, но он не стал разубеждать Мазухина. Отчасти ради собственного спокойствия, отчасти по злорадству.

В поместье Миргородского, встретившего их золотом и пурпуром старинного сада, они въехали, когда дело было уже к вечеру. У ворот их встретил самолично Николай Мелентьевич.

- Почет дорогому гостю! – распростер он руки для объятий. – Ба, да я смотрю, штабная работа из вас, бравого штабс-капитана, сделала худого да бледного студента. Плохо, плохо. Как там говорят? Солдат всегда должен быть в седле? Да не стесняйтесь, дело ли – месяц не встречались?

Это и это много чего говорил Миргородский, пока они шагали вдвоем (корнет плелся позади с Мазухинским багажом) по длинной аллее к дому.

Никита слушал его невнимательно: пару раз ему показалось, что в тусклом свете одного из окон, проглядывавшего через паутину обвившего стену дома плюша, мелькнул силуэт Насти. Больше тень не появлялась, но все внимание Мазухина было теперь приковано к окну так, что это заметил даже Николай Мелентьевич.

- Что это вы, батенька, все о чем-то думаете? – вроде бы весело, но с подозрением в прищу­ренных глазах спросил он, проследив взгляд Никиты, и, видимо, о чем-то догадавшись.

- Нет, нет, это просто..., я ничего..., – несвязно пробормотал Мазухин, пряча взор вниз, в землю.

- Так вот, я говорю, что у меня сейчас собрались все, вернее, большинство самых достойных землевладельцев округи. Многие из них так или иначе пострадали от рук бандитов Махно, другие ожидают налета со дня на день. И дабы не допустить этого, мы и решили не сидеть сложа руки, для чего и пригласили вас. Мы не хотим разделить участь Резникова и Мурковского, пусть земля им будет пухом, – перекрестившись, прошептал Миргородский.

Они уже вошли в дом и теперь поднимались по лестнице на второй этаж. Когда они прохо­дили мимо комнаты Насти, Мазухин мельком взглянул туда, но дверь была заперта и только узкая полоска света пробивалась из-под порога. Ах, если бы рядом не было Миргородского! От досады Никита даже прикусил губу и злобно посмотрел на колышущуюся перед ним широкую спину помещика.

После ликвидации Шатрова (слова «уничтожения» Мазухин, к его великому сожалению, употребить все же не мог) штабс-капитана частенько стали посещать мысли, от которых он вынужден был отказаться, когда узнал, что у него появился гораздо более удачливый конкурент.

Шатрова не было, зато остались, и даже в некоторой степени увеличились расчетливые амбиции Мазухина, поэтому он не только не исключал, но уже готовил второй этап своего наступления на сердце Насти Каховской. Загвоздка была одна – как это ни странно, сам Николай Мелентьевич, который мрачнел и заметно суровел по отношению к Мазухину всякий раз, когда тот даже осмеливался поинтересоваться здоровьем его племянницы.

Однако не тем человеком, совсем не тем был Никита Мазухин, чтобы отчаиваться из-за одного косого взгляда или покашливания-намека. Он был слишком самоуверен, чтобы даже просто замечать это, не говоря уже о восприятии всерьез.

- Прошу вас, – тем временем промолвил Миргородский, отворяя перед Мазухиным дверь в зал для гостей.

Бывая раньше в поместье Николая Мелентьевича, Никита никогда не видел, чтобы откры­вали этот зал; здесь всегда висел замок, но сегодняшнее собрание изменило в доме многое. И не только это.

Гости сидели за полированным столом с круглой столешницей и одной массивной ножкой. Как только штабс-капитан, а за ним и Миргородский вошли, стулья загремели и собравшиеся, поднявшись, все встали лицом к двери.

- Вот, господа, это и есть тот Ахиллес, который поведет нас в бой, – Николай Мелентьевич находился в благостном расположении и оттого говорил оживленно и с улыбкой на лице, – не смотрите на то, что он молод. Наполеон стал генералом в двадцать шесть, а Скобелев – в тридцать пять. Это Никита Львович Мазухин, штабс-капитан, начальник александровской уездной варты.

Чуть тронув Мазухина сзади за рукав, Миргородский подвел его к столу и принялся по очереди представлять ему гостей.

- Альберт Кригер, прежний владелец чугунолитейного завода в Гуляйполе, – назвал он первого – пожилого немца, вставившего в глаз монокль и долго трясшего руку Никите, – теперь он имеет пахотные земли у Терсянки... Иван Дмитриевич Виглинский... Поручик Кудинов...

Кудинов долго и внимательно всматривался в лицо Мазухина.

- Скажите, а вы не были адъютантом гетмана? – без улыбок и прочих вежливых ужимок, что разительно и, признаться, выгодно отличало его от всех остальных, спросил поручик с солдатской прямотой.

- Да, был, – без особой охоты ответствовал Мазухин и постарался как можно быстрее мино­вать поручика с его колкими и отчего-то неприятными штабс-капитану глазами.

- Ротмистр Прусинский, – продолжал Николай Мелентьевич, приближаясь к гусароподобному офицеру со встопорщенными рыжими усами и мясистым красным лицом.

- Здорово, штабс-капитан! – весело прорычал ротмистр, ударяя Мазухина по плечу. – Вместе повоюем! Я, признаться, смерть как люблю воевать.

По пахнувшему на него водочному перегару начальник варты догадался, что, неизвестно как воевать, а пить ротмистр действительно любил.

Всего в тот вечер в доме Миргородского собралось человек десять помещиков и колони­стов, чья жизнь в последнее время стала несносной из-за постоянного страха перед Махно, которого они считали чуть ли не сошедшим на землю антихристом – неуязвимым и неуловимым.

Всеобщее настроение, все наболевшее излил Кригер, долго от волнения не могущий удержать монокль.

- Это настоящий дьявол, – задыхался он, - какого земля не носила. В семнадцатом из-за него я потерял завод в Гуляйполе – крупнейший чугунолитейный завод в уезде. Единственное, чем я жил до сих пор, были земли – каких-то две тысячи десятин, да сахарный заводик в Покровском. Я не жалел денег, нанял охрану и что же? Приезжаю в Покровское – экономия, та, которую построил еще мой дед, сожжена дотла, завод разграблен, а работники вместе с охранниками исчезли!

Дрожа от негодования, Кригер достал из кармана визитки пузырек и, высыпав на сухую старческую руку несколько розовых таблеток, торопливо их заглотнул.

- Сбежали! – заверил Прусинский, прикрывая разверстый в широком зевке рот. – Вот у меня, – он говорил так, как будто рассказывал какой-то уморительный анекдот, – даже кучер к ним сбежал, мерзавец! Эх, попался бы мне в руки этот Махно, так я бы!..

Не найдя подходящих слов, чтобы выразить свой гнев, ротмистр сложил вместе два кулака и сделал движение, наглядно показывающее, как бы он перемолол главаря партизан в мелкий порошок.

- Все это, конечно, так, – медленно, основательно и внушительно проговаривая каждое слово, сказал Виглинский - прежде известный купец первой гильдии, друг и помощник Рябушинского, – но, согласитесь, пока все это лишь слова.

- Неужели вы думаете, что нам будет трудно справиться с кучкой оборванцев? – с насмеш­кой обернулся к нему Прусинский, который до этого осторожно ссыпал на ладонь в те годы уже редкий нюхательный табак.

- Я так не думаю, – Виглинский с купеческой гордостью даже не удостоил ротмистра взгля­дом, – я уверен. И сомневаться в этом может только глупец.

До этой минуты, глядя на Прусинского, трудно было бы представить цвет человеческого лица еще более багровый, чем у него. Однако как только прозвучали слова Виглинского, ротмистр чуть ли не почернел, и медленно поднялся, рассыпая табак на свои галифе с хромовыми леями.

- Вы трус, господин Виглинский, – покачивая головой, прошептал он угрожающе.

Оскорбленный Виглинский порывисто встал. Поднялись и некоторые другие участники «совета». В душном, прокопченном чадящими свечами зале запахло ссорой. Все знали гусарские замашки ротмистра Прусинского и его способность на всевозможные непродуманные геройства, в том числе и дуэль.

Положение спас хозяин дома. После минутного замешательства Николай Мелентьевич подошел к Виглинскому и Прусинскому и положил обе свои руки на плечи каждому с призывом к примирению.

- Полноте, господа, – непринужденно сказал он, поворачивая лицо то к одному, то к другому, – взрослые люди, а ведете себя точно малые дети. Вы, ротмистр, перестаньте дуться и лучше послушайте, впрочем, как и все вы, господа, - Миргородский заговорил громче, – что пришло сегодня утром по прямому проводу из Киева от его превосходительства генерала от инфантерии Картузова.

 
Tags: Творчество
Subscribe

  • Вашингтон пришёл надолго?

    Используя складывающуюся в Афганистане ситуацию, США «куют железо, пока горячо» и наращивают своё присутствие в Центральной Азии. За…

  • Небритый и в наручниках. Суверенитет Киргизии под вопросом

    В Бишкеке похищен президент сети образовательных учреждений «Сапат» Орхан Инанды. Операцию провели спецслужбы Турции, возможно, в…

  • Помним героев!

    В Киргизии прошли мероприятия, посвящённые началу Великой Отечественной войны. Сотни людей зажгли свечи в память об участниках героических…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments