Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Category:

"Пламя". Ч. 2. Глава 4

Глава 4

 

«Прекрасно – подумал Махно, когда они вошли в небольшую комнату, отделенную от той, где остались генералы, всего лишь тонкой, чуть ли не фанерной перегородкой, так что даже звуки голосов, правда, нечетко, но были здесь хорошо слышны.

Вскоре к ним присоединился и Монюшко, который перед этим, провожая хлопцев, сказал им ждать в саду и в случае чего прийти на помощь.

Затворив дверь, чтобы не слышать надоевшие ему голоса генералов, Мумм расслабленно опустился в старое потрепанное кресло, с которого клоками свисала полусгнившая материя обивки, и, ища сочувствия, обратился к Махно с Шатровым и учителю.

- Ах, если бы вы знали, как мне приелась вся эта политика, – Мумм скривился от одного этого слова и пробормотал какое-то немецкое ругательство. – Повращавшись целую жизнь среди подобных, –  он пренебрежительно мотнул головой в сторону двери, –начинаешь ценить простых людей, не опасаясь неосторожно сказанного слова и не придерживаясь опротивевшего этикета. Эй, гарсон! – подозвал барон слугу старосты, заглянувшего, чтобы узнать, не надо ли чего гостям. – Принеси пару бутылок коньяка… ну, того, что был на столе.

С минуту Мумм бурчал что-то о тупости здешней прислуги, а потом с горящим взором обратился к Шатрову, Махно и Монюшко и торопливо, запутываясь в собственном сюртуке, достал дорогую, обернутую шагренью записную книжку.

- Постигни меня немилость императора, если я тотчас после возвращения не накропаю пару книжек, – весело произнес барон, отыскивая чистую страницу и подсаживаясь к столу с чернильницей. – Итак, я вас слушаю, расскажите мне, как все это у вас происходит – там сватовство и прочее.

Роль просветителя взял на себя Алексей Васильевич, уже через пару минут своим подробным и красочным описанием традиций доведший Мумма до восторженного экстаза. Барон теперь лишь издавал нечленораздельные звуки и восклицания, не отрывая глаз от записной книжки, куда он стремился занести все услышанное. Минута была подходящая. Он не замечал ничего вокруг, и Махно, до этого со свойственным невесте скромным обликом сидевший рядом с Монюшко, медленно, вместе со стулом (который он придерживал руками) стал двигаться по направлению к двери. Впрочем, любая осторожность была лишней – барон был всецело поглощен своим делом. Настолько, что забыл даже о трубке, которую он закурил в самом начале. Потухнув, она так и осталась у него в зубах.

Когда Нестор скромно примостился у самой двери, они с Шатровым жестами условились, что Иван Сергеевич покашливанием даст знать, когда Мумм все же оторвется от своего труда. Занятие, к которому собирался сейчас приступить Махно, требовало предельного внимания и сосредоточения, чего невозможно было бы достичь, отвлекайся он еще на слежение за бароном. Перемигнувшись с учителем, Махно преодолел последние полметра, отделявшие его от двери, и стал осторожно, чтобы – не дай бог – скрипнуть, приоткрывать ее. Когда же в результате образовалась щель, достаточная для глаза и хорошего проникновения звука, Нестор напряг соответствующие органы чувств и застыл.

Так, не шевелясь и, казалось, даже не дыша, он провел очень долгое время – более получаса. Бедный Алексей Васильевич явно на это не рассчитывал: хотя лучшего краеведа надо было еще поискать, запас и его знаний был ограничен, и учитель вынужден был буквально из кожи вон лезть, дабы вспомнить хоть что-то еще и тем самым занять внимание Мумма. Но с каждой минутой это становилось все труднее и труднее.

Быстрыми шагами нарастало беспокойство и Ивана Сергеевича. Он сидел в непосредственной близости от барона и с тщательной внимательностью следил за каждым его движением. Поэтому от Шатрова не могли скрыться очевидные признаки его усталости – Мумм все чаще массировал двумя пальцами левой руки переносицу и шевелился на стуле. Но главного Иван Сергеевич не заметил.

- Проклятье! – сердито буркнул барон и, бросив ручку, схватил и поболтал чернильницу. – Закончились!

Шатров едва успел кашлянуть (скорее, даже этот кашель вышел не задумано, а нервически, непроизвольно), а Махно, вздрогнув, отвернуться на стуле от двери, как Мумм вынужденно распрямился, поднял голову и огляделся, быстро моргая утомившимися глазами.

В следующую же секунду он удивленно посмотрел на Нестора, оказавшегося совсем в ином месте кабинета, нежели когда Мумм только начинал писать.

На этот раз Махно почти не растерялся и нашелся куда гораздо быстрее, чем тогда, на паперти у собора. Он утомленно запрокинул голову и обмахивал себя рукой.

- Да, здесь, верно, слишком жарко, – попавшись таким образом на крючок, согласился барон и, тяжело встав из-за стола, сам открыл окно.

Возвратившись к столу, он с сожалением пощелкал ногтем по чернильнице из толстого стекла.

- Пожалуй, я схожу спросить новые, – имея в виду чернила, сказал он и решительно направился к двери – той самой, благодаря которой Махно подслушал пока лишь одному ему известные тайны.

Едва он вышел, как Махно вскочил со стула и подошел к Шатрову и Монюшко, извиваясь и почесываясь в жарком и неудобном свадебном платье.

- Хотите узнать, что я услышал? – первым спросил он, заметив вопросительные взоры Ивана Сергеевича и учителя. –То, на что я и не рассчитывал. Но главное будет минут через десять, когда им доставят карты.

- Боюсь, больше держать его полчаса пишущим не получится, – с сомнением покачал головой Монюшко.

Взгляд Махно упал на еще не открытые бутылки коньяка, стоявшие на углу стола

-Так напоите его, – с некоторым раздражением – и от жары, и от причины, озвученной Алексеем Васильевичем, ответил Нестор.

Возвратившийся барон и в самом деле не пылал жаждой продолжать этнологическую лекцию и охотно поддержал предложение Монюшко выпить по стаканчику за знакомство.

- До дна, – подсказал учитель, когда Мумм поднес коньяк ко рту. – Старинный обычай.

-  О, непременно, непременно, – мурлыкнул барон и опрокинул стакан в себя.

Алексей Васильевич прекрасно понял желание Махно и с неплохими результатами вопло­щал их в жизнь, а именно предлагал витиеватые и остроумно-тонкие тосты, от которых Мумм не имел сил отказаться. А так как выпивка не сопровождалась какими-либо закусками, немецкий барон захмелел весьма скоро.

Здесь следует сделать небольшое отступление и заметить читателю, что алкоголь совер­шенно по-разному влияет на людей. Одни становятся тихими и сонными, другие – наоборот – буйными и шумными. На Мумма же коньячные пары, устремившиеся ему в голову, подействова­ли таким образом, что в нем вдруг проснулась небывалая живость и разговорчивость, так что очень скоро все трое – и Монюшко, и Шатров, и Махно пожалели о выбранном способе нейтрализации барона.

Очевидно было, что с каждым глотком Мумм терял все свое аристократическое достоинство и даже приличия, начиная нести всякую чепуху и неприлично икать, не извиняясь.

Махно нервничал и кусал ногти, не решаясь подойти к двери. Алексей Васильевич на его взгляды, незачем говорить, сколь нетерпеливые и злые, лишь разводил руками и кивал на никак не успокаивающегося Мумма.

Барон был пьян не настолько уж сильно, но, повторим еще раз, тут все зависит от человека. Его теперешнее состояние было так беспристойно и развязно, что всем, быть может, за исключением Нестора, который думал о другом, стало неприятно даже смотреть на него. В конце концов Мумм направил свои действия на Махно, упрашивая его сесть рядом и выпить с ним на брудершафт.

Шепотом выругавшись, Нестор сел рядом с бароном и взял стакан из его нетвердой руки.

- Не перестаю восхищаться вашей красотой, – пьяно прошептал Мумм, когда его рука обвила руку Махно. – Даже в родной Германии я не встречал таких красавиц. Ах, если бы вы уже не обвенчались!.. О mein Gott! Клянусь честью, – повернул он раскрасневшееся лицо к Ивану Сергеевичу, – я не отдам вам вашей жены!

И барон, судя по тому, с каким пылом он обхватил обеими руками Нестора и положил голову ему на грудь был настроен всерьез осуществить свою угрозу. Шатров и Монюшко, чтобы еще сильнее не заводить Мумма, не спорили с ним. Зато Махно еле сдерживался. Его тошнило от запаха спиртного, от пошлых слов, которые немец шептал ему прямо в ухо, разбрызгивая слюной. С каким наслаждением оторвал бы он сейчас от себя этого похотливого, пьяного сластолюбца и изо всей силы отшвырнул его прямо на пол!

Барона развозило все сильнее.

- Позвольте вашу ручку, мадемуазель! – он старался говорить и выглядеть галантно, но из этого получалась лишь отвратительная пародия.

Охватив кисть Махно, Мумм, причмокивая, принялся покрывать ее слюнявыми поцелуями. Несопротивление «красавицы» вселило в него решительность и барон, не остановившись на кисти руки, стал подниматься выше, к локтю, медленно задирая рукав платья.

- Обворожительно, божественно! – в перерыве между поцелуями бормотал он, чередуя русские и немецкие эпитеты.

Забывшись, Мумм даже не замечал, что обнажавшаяся рука покрыта волосами, что для женщины, тем более молодой и красивой, как правило, не свойственно.

Но вдруг, немного не дойдя до локтя, он замер, уткнувшись носом в руку, а затем также внезапно замолчал, медленно поднял голову, не отрывая, впрочем, глаз от руки Нестора.

- Что это? – наконец проговорил он удивленно. – Что это?

Махно побледнел и попытался вырвать руку, но барон держал ее цепко.

Перегнувшись через стол, Шатров все понял. Чуть пониже локтя, на внутренней стороне руки Нестора Махно была отчетливо видна наколотая надпись: «Скромный». Бутырки, кам. № 5». Она-то и смутила барона, который, несмотря ни на что, все же не потерял способности соображать.

Полупомешанным взглядом посмотрев на Махно, Мумм вскочил на ноги и что есть мочи завизжал:

- Обманули! Подсунули! Ловите каторжанку!..

Нерешительность и промедление могли все погубить. Это в один миг поняли все трое. Чтобы заставить замолчать кричавшего барона, Нестор, прошипев «Заткнись, морда!», двинул ему по челюсти и обернулся к Монюшко:

- Зови хлопцев.

Несколько испуганный учитель бросился к раскрытому окну, выходившему в сад, и с третьей попытки пронзительно свистнул.

Всполошенные криками и шумом, в комнату ворвались генералы и перепуганный волост­ной староста.

- Бегите! Я вас прикрою! – крикнул Иван Сергеевич, выхватив маузер, загородил собой Махно и Монюшко.

-Мерзавец! – прохрипел товарищ министра и, молниеносно достав пистолет, выстрелил.

К счастью, пуля прошла мимо Шатрова и лишь отхватила кусок известки со стены.

Увидев, что пистолеты блеснули и в руках всех остальных, Иван Сергеевич быстро смек­нул, что ему делать. Он приставил дуло маузера к виску барона Мумма, который после удара Нестора, хныча, сидел на полу, прислонившись спиной к стене.

- Еще одно движение – и я выстрелю! – уверенно пообещал Шатров.

С хмурым видом генералы опустили руки с пистолетами. Карта Ивана Сергеевича оказа­лась выигрышной. Воспользовавшись этим, Махно и Алексей Васильевич вылезли в окно навстречу к уже подбегавшим Марченко, Каретникову, Чубенко и остальным, услышавшим свист – знак тревоги.

Медлить теперь Шатров тоже не мог. Подняв под руку барона с пола и прикрываясь им, он стал отступать к окну, не переставая одновременно следить и за генералами, и за самим Муммом. Приблизившись к окну, Иван Сергеевич встал одной ногой на подоконник и вдруг, с силой оттолкнув барона, спрыгнул вниз – в мягкую солому омета. Вслед ему прогремели выстрелы, но они не смогли достичь своей цели и, пригибаясь к земле, Шатров удачно преодолел сад и присоединился к друзьям, поджидавшим его под навесом сарая. Там Махно, уже успевший содрать ненавистные ему венок с фатой, в нескольких торопливо сказанных словах обрисовал ему сложившееся непростое положение:

- Через ворота выходить нельзя – там гайдамаки. Пробиваться слишком опасно... у них лошади... порубят.

- Нестор Иванович, мы фаэтон, на котором сюды ехали, в переулке оставили, – сказал Марченко.

- Где переулок?

- Там вон! – юноша показал рукой на дальний конец сада.

- Вперед! – негромко скомандовал Махно.

С улицы, привлеченные выстрелами, пока еще осторожно оглядываясь, в сад въезжали гайдамаки в синих жупанах и мерлушковых, с алым верхом, папахах. Махно сотоварищи они пока не заметили, но это могло случиться в любой момент – а Шатров и все остальные уже ясно слышали их голоса.

- Быстрее, быстрее! – поторапливал Нестор, замыкавший группу.

Они уже приближались к калитке, выходившей в тихий, безлюдный переулок, когда со страшной отчетливостью услышали позади себя громкий, удивленно-угрожающий голос.

- Эй! Стой! Стоять!.. Тримай их, хлопцы! Тримай!

И сразу заулюлюкал, наполнился гамом старый тихий сад. Гайдамаки засвистели, как при облаве, и пришпорили лошадей.

Нет ничего отвратительнее этого чувства погони, которое ощущаешь всем телом, а особенно ногами. Они становятся словно чугунными, прирастая к земле, и от них это чувство ужаса поднимается и обволакивает сердце. А человек, позволивший завладеть собой панике, – почти что обреченный человек.

Махновцы бежали, изредка, наугад отстреливаясь – больше для успокоения, нежели для реальных результатов.

Схватив у Каретникова «Льюис», Махно припал на одно колено и, приложившись щекой к диску, открыл стрельбу по преследователям. Это была скорее психологическая атака. – Нестор даже не целился – но она позволила выиграть драгоценные секунды и его товарищи, миновав сад, выбежали в переулок.

- В фаэтон! Всем! Быстро! – прокричал Махно, оставляя позицию и присоединяясь к остальным.

К счастью, тройка была не выпряжена. Коренной и оба пристяжных скосили свои розова­тые глаза на махновцев. В них наверняка было изумление, ведь где это видано, чтобы в легкий фаэтон поместилось не сколько-нибудь, а целых восемь человек? Этому факту, безусловно, удивились бы и сами люди, но нетрудно догадаться, что как раз об этом они в тот момент думали меньше всего.

Нестор запрыгнул в фаэтон последним.

- Гони! - крикнул он Лютому, который уже забрался на козлы и накрутил вожжи на кулаки.

Лютый привык выполнять приказы ватажка дословно, поэтому едва он взмахнул хлыстом, фаэтон рванул с места с бешеной скоростью, отчего всех сидящих в нем отбросило назад. По счастливой случайности никто не выпал, зато Махно, налетев на что-то большое и твердое, накрытое тканью в углу повозки, пребольно ударился и взвыл нечеловеческим голосом.

- Ох, трам-тарарам! Кто это сюда поставил? Выкиньте к чертовой матери!

- Нельзя его выбрасывать, Нестор Иванович, – возразил Алеша Марченко, инстинктивно от свистящих пуль вобрав голову в плечи, – це пулемет «Максим».

- Что же ты молчал! – в сердцах воскликнул Махно. – А ну подсоби, Каретник!

Откинув верх фаэтона, они совместными усилиями под градом пуль подняли пулемет на скамью и развернули его дулом назад – в сторону гайдамаков

- Ну, у кого глаз точный, а рука твердая? – повернулся Нестор к товарищам.

Секундное молчание. Многие из отряда, хоть и были на фронтах германской, да все же больше привыкли держать в руках косу или рукоять бороны, чем гашетку пулемета.

- Ну? – голос Махно звучит уже по-иному.

- Позвольте мне, – ответил Иван Сергеевич и, не ожидая ответа, протиснулся к «Максиму».

- Только полегче, – предупредил Нестор, освобождая ему место возле пулемета, – у нас всего три ленты.

Шатров в знак понимания кивнул головой и быстрыми, опытными движениями стал вставлять ленту в пулемет.

Гайдамаки были уже рядом. С гиканьем неслись они по узкому переулку. Стреляли они редко. Это могло напомнить то, как кошка играет с пойманной мышью перед тем, как ее растерзать. В том, что махновцы от них не уйдут, преследователи были уверены и оттого не затрачивали лишних усилий.

Выбрав момент, когда фаэтон, миновав ухабы, стал ехать по более или менее ровной дороге, Иван Сергеевич прицелился и сдвинул ручки пулемета. Все остальные звуки в одно мгновение отошли на второй план, когда «Максим» запел, затараторил свою обычную песню. Первая очередь прошла низко и пули, въевшиеся в землю переулка, подняли небольшие пыльные облачка. Но уже секунду спустя заржала, встав на дыбы, чья-то лошадь, и гайдамак с простреленной папахой, не удержавшись в седле, упал вниз. Кто-то вскрикнул от боли. Остальные, дико матерясь, попридержали коней и, хоть и не остановились, но теперь скакали на порядочном расстоянии от фаэтона, издалека безрезультатно стреляя.

- Ленту! – коротко, не оборачиваясь, бросил Шатров, но в этом уже не было нужды – по­стреляв еще для успокоения совести, преследователи совсем отстали, справедливо полагая, что станковому пулемету, да еще к тому же с таким опытным и метким наводчиком, они противопоставить ничего не могут, и что лучше убраться подобру-поздорову.

- Великолепно! – восхищался Монюшко, пожимая слегка дрожащие руки Ивана Сергееви­ча. – Вы задали этим нахалам такой урок, какой они не забудут вовек. Ведь верно, Нестор Иванович?

Махно, по всей видимости, не расслышавший вопроса, не ответил, положив руку на горячий ствол «Максима». Он был всецело поглощен какой-то мыслью.

- Черт возьми! – негромко проговорил он после минутного молчания. – Как же я раньше не додумался до такого. Это ведь то, что и надо для нас – пулемет на повозке! И маневренность, и смертоносность!

Мысль Нестора захватила и учителя.

- Еще бы! – воскликнул он. – Для партизанского движения лучше и не найти. Кстати, если я не ошибаюсь, нечто подобное использовали и буры во время англо-бурской войны. Теперь вот только надо придумать название.

Бойцам, после удачного избавления от опасности, значительно повеселевшим, пришлась по душе эта идея и они один за другим стали предлагать свои варианты, но все их придирчиво отметали если не Алексей Васильевич, то Махно.

- Подождите, подождите! – вдруг торопливо сказал Марченко, словно стараясь не упустить какую-то важную мысль. – А что, если тачанка? Кажись, такое слово есть в украинском.

- Тачанка, тачанка, – дегустируя слово, несколько раз повторил Нестор. – А что, неплохо, а главное просто и незамысловато. – А вы, товарищ Шатров, будете нашим первым «тачаночником».

- Благодарю за доверие, – улыбнулся Иван Сергеевич и, вытащив из петельки пиджака цветок, вставил его в дуло пулемета. – Но все же надеюсь, работа эта будет как можно более редкой.

Разговаривая, перебрасываясь шутками и делясь впечатлениями сегодняшнего необычного дня, махновцы не забывали об опасности. Угроза погони была более чем явственной, поэтому они, не останавливаясь, выехали за село и направились по всеобщему согласию на север, где, по многим сведениям, в том числе добытым сегодня Махно, было больше всего отрядов, ведущих борьбу с гетманом и оккупантами.

И хотя вопрос этот пока еще открыто не обсуждался, каждый понял, что начинается на­стоящая борьба, что сегодня они вступили на путь, с которого свернуть нельзя. Но они знали, они желали этого. Отныне их судьбы принадлежали угнетенной, но не сломленной Украине.

Tags: Творчество
Subscribe

  • Опасный разлад на афганском направлении

    Между республиками Центральной Азии обостряются разногласия по вопросу отношений с Афганистаном. Если таджикские власти преду-преждают о…

  • Кавказская западня

    Конфликт Баку и Тегерана отразил тревожные процессы на постсоветском пространстве. Пользуясь амбициями и зависимым положением элит, внешние силы…

  • Кровавые тени прошлого возвращаются

    В Узбекистане официально реабилитированы свыше ста репрессированных в советское время лиц, включая главарей басмаческого движения. Назвав их…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments