Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Categories:

"Пламя". Ч. 2. Глава 3 (Начало).

Глава 3

- Откройте, Алексей Васильевич, это я, Махно! –  придушенным голосом говорил Махно после стука в темное окно небольшой хаты.

Вместе с Иваном Сергеевичем они стояли в ухоженном яблоневом саду, скрытом высоким забором от чужих взглядов и проворных мальчишек-пострелят.

После долгой тишины, за время которой можно было несчетное количество раз убедиться, что в хате никого нет, дверь сбоку от взобравшегося на завалинку Махно скрипнула и чуть отворилась, образовав узкую щель. Впрочем, этого оказалось более чем достаточно, чтобы в нее просунулась неряшливо-взлохмаченная голова.

- Кто? –  несмело спросила голова, щуря подслеповатые глаза.

- Алексей Васильевич, да я это, Махно!

- Ах, Нестор Иванович, –  голова расплылась в улыбке и скоро к ней добавилось худое тело в наспех накинутом залатанном халате и не менее худые голые ноги-свечки: человек распахнул дверь и шагнул вниз, –  заходите, милый мой. Прошу, прошу...

Махно немного замешкался.

- Тут со мной еще товарищ...

- Ну, так прекрасно! Неужели вы думаете, что у такого неисправимого бобыля, как Монюшко, не найдется места и гостеприимства для двух гостей?

Нестор движением головы позвал Шатрова, и вместе они вошли в дом. Хозяин спешно зажег лампу и, порывшись в карманах, надел старенькое пенсне с погнутой дужкой.

- Проходите, проходите, –  бормотал, суетясь, он, –  и прошу, не обращайте внимания на беспорядок. Руки не доходят все прибрать.

Махно, который, судя по всему, был здесь уже не раз, быстро прошел в комнаты, а вот Иван Сергеевич задержался в сенях.

- Алексей Васильевич, вы меня не узнаете? –  улыбнувшись, спросил он.

- А? – Монюшко с удивлением обернулся и, придерживая пенсне рукой, внимательно всмотрелся в Шатрова. –  Простите, нет, –  спустя полминуты ответил он, сконфузившись и словно бы оправдываясь. –  Знаете ли, память в последнее время подводит. А вы... меня знаете?

- Знаю и, уверен, вспомните и вы меня, если не забыли того апрельского поезда    Киев -Екатеринослав. Я Иван Шатров.

Рука учителя медленно потянулась к голове.

- Боже мой! Вот действительно напасть... Шатров... Иван Сергеевич Шатров. Как же я не узнал вас?

К его изумлению тут же прибавилась радость и Монюшко крепко, двумя руками потряс руку Шатрова.

- Но вы изменились, –  сказал он и задумчиво посмотрел на Ивана Сергеевича, однако это продолжалось совсем недолго. –  Нестор Иванович, –  кинулся Монюшко к появившемуся Махно, –  а ведь мы с вашим другом давние знакомые. Еще бы, ведь тогда Иван Сергеевич всех нас спас от банды Зеленого.

Махно удивленно взглянул на Шатрова.

- Ах, однако, ладно, ладно, разговоры отложим на потом, –  Алексей Васильевич подтолкнул гостей к комнате. –  Вы, наверное, голодные. Я живо что-нибудь соображу, а вы покамест располагайтесь.

Он торопливо прошаркал на кухню, а Махно и Иван Сергеевич остались в комнате, по одному виду которой можно было сразу догадаться, что, во-первых, здесь живет холостяк, а, во-вторых, учитель, ибо столько книг, сколько было здесь, в селе могло быть лишь у учителя, да и то фанатично преданного своей профессии.

С минуту Махно молча ерзал на стуле. Шатров давно, еще в доме каретниковой кумы, успел отметить эту особенность    Нестор более чем неуютно чувствовал себя в домашней обстановке, не принимая обыкновенных удобств, но зато седло, вольное поле    были для него родными, были... его.

Тоскливо оглядев горницу, Махно с видом страдающего от безделья человека встал и лениво подошел к одной из стопок книг, которые ввиду отсутствия свободного места в шкафу лежали то тут, то там в самых различных концах комнаты, в том числе и на полу.

- Толпыго    «Словарь украинских слов», Терпилло    «Учебник украинского языка», – старательно, как ученик начальных классов, прочитал он и иронично усмехнулся. –  Сейчас эти книги являются настольными, вы не представляете, для какого числа людей. В первую очередь, для офицеров и чиновников. «Мова» требуется теперь везде. Вы, кстати, хоть немного размовляете? –  шутливым тоном обратился Нестор к Ивану Сергеевичу.

- Весьма посредственно.

- Да и я, признаться, не страх, как хорошо. Отвык за годы каторги. А сейчас, как взглянешь на этих «незаможников-незалежников», не хочется и заново учиться.

Презрительно проведя пальцем по шершавой поверхности учебника, Махно бросил его обратно.

- У гетмана сейчас три дивизии, –  сказал он, –  в каждой офицеры    сплошь русские. Они и приказы составляют по-русски, а писари переводят... Балаган...

В это время в горницу вернулся одевшийся в суконную поддевку Монюшко, умудрившийся в двух руках нести и сковороду со шкворчащей яичницей с салом, и несколько тарелок.

- А вы что об этом думаете, Алексей Васильевич? –  встретил его вопросом Махно, рассматривая картину на стене.

- О чем, Нестор Иванович? –  расставляя все принесенное им на столе, спросил учитель.

 - О нашествии «галицийской мови», –  за Махно ответил Шатров.

Монюшко распрямился и поправил сползшее пенсне.

- Родной язык знать мы все должны. Но когда за неправильное произношение выгоняют профессоров из университета, это уж, вы меня извините... Что ж, гетман дает указ, его выполняют...

- Яка хата, такый тын, якый батько, такый сын, –  заключил Махно и, вытерев ладони о свой френч, сел за стол. –  А вы, я смотрю, и без всякой хозяйки управляетесь, –  он лукаво посмотрел на Монюшко.

- Приходится, –  развел руками Алексей Васильевич.

- Как школа? –  поинтересовался Нестор, старательно пережевывая пищу. –  Новые власти не притесняют?

- Им не до того. Вас ловят. Австрийцы, правда, когда только появились, там штаб устроили, чего-то попортили. Но это ничего. Правда, иногда трудновато бывает Нас же, учителей, обязали прославлять перед учениками, будь то хоть сопливые семи-восьмилетки, вельможного гетмана. А ребята, даром что почти малыши еще, кое-что понимают. И про вас спрашивают.

Махно не поднял глаз, но Шатров видел, как они замерли на одной точке.

Не дождавшись реакции, на которую он рассчитывал, Монюшко повернулся к Шатрову:

- Вы, Иван Сергеевич, наверное, не знаете, а ведь какое ликование было у нас в Гуляйполе, когда Нестор Иванович с тюрьмы вернулся.

- Не будем о прошлом, будущее куда интереснее, –  суховато отозвался Махно и лишь после поднял голову.

Учитель, у которого и в мыслях, конечно, не было стремления хоть как-то огорчить гостя, был смущен этим ответом и, не зная, куда деть глаза, стал насаживать на зубчики вилки шарики гороха. Шатров заметил это и с легким укором посмотрел на Махно. Его взгляд и решил то, что Нестор, и так недовольный собой, пошел на примирение.

- Мне сейчас нервничать опасно, –  оправдывался он, –  а, вспоминая ваших учеников, встречавших меня тогда, я иногда плачу, –  перед Алексеем Васильевичем, да и вообще перед всеми своими товарищами Махно не стеснялся открыто говорить о своих слабостях и даже недостатках. –  Я ведь сразу догадался, что они читали ваши стихи. Как там?

Привет вам, страдальцы за счастье людей!

Привет вам, борцы за свободу,

Привет вам, добывшим мукою своей

Желанную волю народу.

Монюшко смешался окончательно, делая от смущения ненужные движения и неверной рукой подливая кипятку в и без того полные чашки.

- Да что я? –  он все же хотел несмотря ни на что не остаться в долгу и, может, даже немного отомстить Махно за свой конфуз. –  Меня учительская профессия и уйма свободного времени к этому располагают. А я ведь знаю, что и вы...[1]

Махно резко остановил учителя:

- Не будем об этом, –  он круто положил ладонь на стол и поднялся. –  Вы должны меня понять, Алексей Васильевич, мы прибыли сюда не затем, чтобы читать стихи.

Монюшко понимающе закивал и, ожидая, что Махно начнет говорить, не сводил с него, шагающего по горнице, своего внимательного взора. И, хоть случилось это не сразу, Нестор начал:

- В Гуляйполе я вернулся сегодня вечером из Терновки, с семью ребятами. Я не буду называть их, да вы, наверное, и сами примерно догадываетесь.

Монюшко, дабы не прерывать речь Махно, ответил без слов  наклоном головы.

- Их я отпустил по домам –  пусть семьи навестят, да и чтобы подозрение не вызывать. Так вот. А вы, наверное, догадываетесь и о целях нашего приезда, да и моего возвращения в целом? – Нестор метнул пристальный взгляд.

На сей раз учитель не смог сдержаться.

- Так вы все-таки решились? –  покачал он головой и тихо добавил, беспомощно опустив лицо к полу: Опять кровь, опять страдания...

- А вы можете предложить иную дорогу борьбы с гетманом, где бы не было крови и страдания? Вы слишком романтичны, –  проговорил Махно с холодной усмешкой.

- Да, я романтичен, но что вы прикажете мне делать, ведь сколько лет я тружусь в школе, столько и стараюсь привить своим ученикам любовь к доброте и справедливости!

- Справедливости нельзя добиться без борьбы, –  жестко ответил Нестор. –  Веками народ –  быдло! –  жил угнетенным и забитым. Довольно же! У нас на Украине есть поговорка, или там присказка, глупее которой я не слышал нигде: «Не теряйте, куме, силы, опускайтеся на дно». Так вот, я действую от обратного. Я буду бороться! Слышите? Буду! И мы еще посмотрим, кто быстрее добьется вольного рая на Земле –  я или вы со своим школьным толстовством.

Алексей Васильевич вздохнул шумно и печально.

Иван Сергеевич, который при всем при этом чувствовал себя неловко, прилагал все мысленные усилия что-нибудь придумать –  примирить учителя и Махно, который теперь, упрямо надувшись, соскребывал ногтем пятнышко на ткани френча. Однако помощи Шатрова не понадобилось –  Нестор сам пошел на примирение.

- Сколько сейчас в Гуляйполе сил врага? –  спросил он, присев рядом с Монюшко.

- Вартовых человек восемьдесят, –  подняв глаза к потолку, подсчитывал учитель, –  и рота австрийцев –  это еще около двухсот.

- Многовато, –  удивился Шатров.

- Да, раньше была полурота, но их еще стянули с окрестных сел к завтрашнему событию.

- К завтрашнему событию? –  переспросил Махно.

- А разве вы не..., тьфу ты, пропасть, откуда же вы можете знать! –  Алексей Васильевич рассмеялся сам своей рассеянности. –  Вот же!

Он неуклюже выбрался из-за стола и получше нацепив пенсне, торопливо подошел к секретеру, на котором помимо массы других всевозможных вещей лежала и стопка газет.

- Вот, –  взял он верхнюю и, не отрываясь от нее, вернулся к столу. –  Губернская «Народная жизнь», сейчас –  «Народне життя» сообщает, что на завтрашнее число намечен визит в Гуляйполе товарища министра внутренних дел и еще нескольких генералов.

Махно взял захрустевшую газету из его рук и жадно впился в те самые строки.

- Эх, было бы у меня побольше людей! –  услышал Иван Сергеевич шепот Нестора. – И зачем же они приезжают?

- Проверить гарнизоны, оценить работу, как обычно. Рабочая поездка. А еще я слышал от одного офицера, что на площади будет торжественный смотр.

Глаза Махно вспыхнули.

- Я должен быть там, –  скорее сам для себя решил он.

Монюшко с сомнением погладил подбородок.

- Пользы от этого никакой, –  вымолвил он,  не будут же они при всех раскрывать стратегические тайны. А для вас это было бы опасно, вас многие знают, Нестор Иванович.

- Я должен быть там, –  с упорством повторил Махно, нахмурив брови.

- Эх, погубите вы себя, –  вздохнул учитель, давно уже зная, что спорить с Нестором Махно - занятие бесполезное.

А в раздумье пройдясь по комнате, добавил:

- И меня вместе с собой.

- Чтобы этого не произошло, придумайте что-нибудь, вы же учитель, представитель народного просвещения, –  беззлобно ответил Махно. –  Я, что бы ни случилось, должен быть там.

- С детства в вас живет этот чертенок упрямства, –  пробормотал Монюшко и, ища поддержки, посмотрел на Ивана Сергеевича, который только улыбался этому спору взрослых мужчин, больше похожему на мальчишескую ссору. –  Видать, ничему не научили вас ни сорок Аршинов купца Туликова, которыми он теперь хвалится на каждом шагу, ни годы тюрьмы... Ладно уж, пойду подумаю, может, что-нибудь и соображу.

Придерживая заломившую поясницу, Алексей Васильевич вышел из горницы. На минуту его шаркающие шаги, удалившись, стихли, но неожиданно Шатров и Махно снова услышали их. Правда, были они сильно приглушенными и теперь доносились, как ни странно, откуда-то сверху.

- Чердак? –  предположил Иван Сергеевич, этим выразив одновременно у обоих возникший вопрос.

Спустя некоторое время Монюшко возвратился, но несколько необычным образом. Сначала Махно и Шатрову явилась спина учителя, задом пятившегося в горницу. А вскоре они увидели огромный ворох платья, который Алексей Васильевич, держа охапкой, внес в комнату и с видом облегчения водрузил на стоящий в углу сундук.

- Ух! –  отдышался он и вдруг, внезапно сморщившись и зажмурив глаза, громко чихнул. –  Прошу прощения.

- Что это? –  подойдя к груде одежды, Нестор недоуменно взял и развернул один из костюмов –  сделанный под старинный камзол.

- Ну вы же просили что-нибудь придумать, –  сказал Монюшко, отмахиваясь от облака пыли, которое произвела на свет извлеченная с грязного чердака груда. Вот и думайте теперь сами, что это.

- Похоже на театральный реквизит, –  высказал свое предположение Иван Сергеевич, тоже подойдя к куче одежды.

- Правильно! И вы, Нестор Иванович, должны его помнить[2]. Когда Назар два года назад уезжал в Харьков, он, чтобы не дать пропасть добру, отдал все мне. С тех пор это «богатство» и пылится у меня на чердаке.

Махно уже не слушал Алексея Васильевича. С горящими глазами и руками, дрожащими от волнения и нетерпения, он бережно, как нечто очень для него дорогое или ценное, рассматривал костюмы, некоторые, особенно понравившиеся, прикладывая к себе.

- Вы сказали, это может пригодится для завтра? –  наконец, с усилием оторвавшись от платьев, с пересохшим ртом обратился он к учителю.

- Я думаю, если вы переоденетесь...

- Подождите, –  вмешался Иван Сергеевич, –  но, надев это, можно вызвать еще большее подозрение, чем вовсе не переодеваться. Посудите сами! Вы что же, предлагаете Нестору Ивановичу нарядиться, к примеру, вот в эту парчовую ливрею? Но это же глупо!

Монюшко подпер подбородок рукой, а другой с сомнением небрежно стал поднимать костюмы один за другим.

- Да, ваша правда, – разочарованно вздохнул он, махнул рукой и поплелся к стулу.

Но Махно, который уже загорелся какой-то идеей, куда труднее было разубедить. Он упрямо ворошил костюмы, отбрасывая неподходящие в сторону и принимаясь за новые. Так через четверть часа лежащими на полу оказались все платья, за исключением одного –  свадебного, которое Нестор угрюмо мельком осмотрел и собирался отправить в общую кучу отбракованных вещей. Но в эту секунду пригорюнившийся Алексей Васильевич внезапно, если можно так сказать (а иного подходящего слова Шатров найти не мог), взбрыкнулся и бросился к Махно.

- Постойте! –  взволнованно, отчего его голос казался изменившимся, воскликнул он. –  Если вы хотите, чтобы вас даже мать родная не узнала, это то что надо.

- Свадебное платье? –  Иван Сергеевич едва не поперхнулся и закашлялся, изумленный.

- Именно! –  учитель подошел к Махно и взял платье у него из рук. –  По размерам, если мне не изменяет глаз, оно подходит вам идеально.

У Нестора, который в первую минуту колебался, опять появился румянец на щеках. А Монюшко, охваченный вдохновением, с жаром продолжал доказывать гениальность своей идеи:

- Вы поймите, что заподозрить в чем-то невесту невозможно...

- Да можно все устроить как нельзя более правдоподобно. У Алеши Марченко брат –  священник, мой неплохой знакомый, –  поддержал учителя Махно.

- Хорошо, а кто тогда будет женихом? –  все еще не желая сдаваться, спросил Шатров.

- Вы! - моментально отозвался Монюшко, словно он только и ждал этого вопроса, чтобы ответить.

С минуту Иван Сергеевич, чуть улыбаясь, молчал, уйдя в себя. Результатом размышления стало то, что в итоге он сдался.

- Ладно, –  сказал он, –  но все же я не уверен, что даже благодаря предложенному вами способу удастся разузнать что-нибудь дельное.

- Ax, это уже неважно, –  Алексей Васильевич положил ладонь на плечо Шатрова, – кстати, у меня есть почти новенький фрак для вашей роли... Ну, слава богу, все решили. Можно и отдохнуть. Как-никак, Нестор Иванович, а невеста должна быть свежей и бодрой.



[1] Судя по некоторым источникам, Н.И. Махно в действительности писал стихи. Так, в его воспоминаниях (книга II) приведены строки, скорее всего, принадлежащие именно ему:

   Где не было бы ни рабства, ни лжи, ни позора!

Ни презренных божеств, ни цепей,

Где не купишь за злато любви и простора,

   Где лишь правда, и правда людей.

 

[2] В 1903 г. Махно в действительности поступил в театральный кружок Н. Зуйченко. действовавший на чугунно-литейном заводе Керкера.


Tags: Творчество
Subscribe

  • Под маской миролюбия

    Авиаудары, новые санкции и поддержка агрессивных сил. Таковы первые шаги новой администрации США на Ближнем Востоке. Это грозит расширением…

  • Репетиция второй «арабской весны»

    Урегулирование катарско-саудовского конфликта и установление рядом стран дипотношений с Израилем не связаны с волей народов к миру и дружбе.…

  • Интервенты показывают зубы

    На Ближнем Востоке снова запахло войной. Правящие круги ряда стран используют период «междуцарствия» в США для атак на Иран. Тем…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments