Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Ч. 2. Глава 2 (Начало)

Глава 2

Лукашево, или, как еще его называли, Михайло-Лукашево, было обычным южноукраинским селом, стоящим на дороге из Вольнянска в Новониколаевку. Украинские села вообще трудно отличить друг от друга, а здесь, на Екатеринославщине, в особенности. Все они утопают в зелени садов, над которыми одиноко возвышаются башни тополей, или будто бы обрубленные вязы с гнездами аистов, все они состоят из одной главной улицы, от которой влево и вправо отходят маленькие проулки; и уж, конечно, нельзя не упомянуть об аккуратных, чисто побеленных и крытых соломой хатах с маленькими окошками и вьющимся из трубы дымком, с плетнем и воткнутыми вверх дном горшками на нем. Как правило, во дворе такого дома есть колодец с журавлем – непременной приметой всей южнорусской степи.

Въезжая в село, более всего опасались засады, но пока вроде бы все было спокойно. Вокруг громко брехали собаки, однако людей видно не было.

-Ужинают, – тоскливо вздохнул кто-то.

Однако Махно, ехавший впереди, не терял бдительности, быстро рыская своими кошачьими глазами в темноте.

- Кажись, тихо, – определив одним ему известным путем, сказал он и обернулся к Каретникову. – Давай, веди нас к своей куме. Может, до прихода Мурковского и успеем перекусить.

Шутка эта мало кому показалась удачной. О жестокости поручика Мурковского в его борьбе с повстанцами ходили легенды, причем всегда с кровавым сюжетом. Однако усталость и голод пересилили страх, хотя сейчас они и находились почти в самом логове лютого помещика.

Долго искать не пришлось. Оказалось, что отряд уже и находится прямо перед хатой кумы Каретникова.

- Окраина села, – сквозь зубы процедил Махно, – неплохо!

Теперь предстояло самое трудное - уговорить куму пустить отряд на постой, и эту задачу целиком взвалил на себя Семен Каретников, еще в роще предупредительно нарвавший для размягчения женского сердца букетик полевых цветов.

Не было его долго.

- Разлюбезничался, – хмыкнул Марченко.

Кто-то пытался заглянуть внутрь хаты через окошки, но ничего не получилось – они были так плотно прикрыты занавесками, что хлопцы, несмотря на их зоркость и ловкость, не смогли отыскать ни одной щелочки или просвета.

Однако Семен не исчез бесследно. Когда все уже начали терять терпение, а некоторые и материться сквозь зубы, дверь хаты стремительно распахнулась. Хоть и был поздний вечер с его тьмой, но все сразу же с надеждой устремили туда свои взгляды –инстинкт голодного солдата сработал безотказно. В широком пучке света, выбивавшегося с сеней на крыльцо, увидели Каретникова – вытиравшего рукавом губы и весьма довольного с виду.

- Слазьте там! – весело прокричал он, перегнувшись через перекладину крыльца и вглядываясь в темноту. – Валяй сюды, товарищи хлопцы!

Любой полк кавалерийской императорской гвардии лопнул бы от зависти, увидь он, с какой быстротой и четкостью разом соскочили на землю всадники махновского отряда.

- Ты останься здесь, – бросил Нестор Никите Лютому, накручивая уздечку на кулак, –в случае чего – свисти. Через час пришлю тебе замену.

В сенях – тесных и жарких – воинов встречали сам хозяин с хозяйкой. В отличие от каретниковой кумы – смешливой румянощекой бабенки, которая сразу же стала кокетничать с гостями, муж ее угрюмо поглядывал на явившихся из-под седых кустистых бровей, всем своим показывая, что сдерживают его одни лишь обычаи хлебосольства. Но на него никто не обращал внимания, втихомолку только посмеиваясь над мрачным, «як видьма в воскресенье», хозяином.

- Проходите, гости дорогие, – белозубой улыбкой улыбнулась хозяйка, – милости просим!

Тесной гурьбой махновцы, без хмеля захмелевшие от уюта, света и миловидной, дородной кумы, вошли в просторную горницу, посреди которой, хоть еще и пустой, маняще стоял здоровенный стол, чье отсутствие в украинской хате расценивается не иначе, как признак скаредности.

- Что, Каретник, уже? – ухмыльнулся Махно, проходя мимо Семена. – Горилка?

- А то як же! – чуть не обиделся Каретников. – И еще какая!

Отвыкшие от простых домашних удобств воины поначалу робко сидели, не решаясь даже сказать что-нибудь громко, но когда заботливая хозяйка уставила стол сразу пробудившими волчий аппетит блюдами – простыми, но необычайно сытными, а главное, когда посреди стола выросли бутыли с мутноватой горилкой, нерешительность как рукой сняло.

Сел за стол и Шатров, однако он был больше погружен в себя и не принимал никакого участия в разговорах.

- Ну, хлопцы, – наливая себе полный стакан самогона, сказал Каретников, – пить будем, но упиваться, як свиньи – нет.

Первая чарка, как издавна повелось, была за хозяев. Вторую по общему согласию выпили за Ивана Сергеевича, а уж только потом налегли на еду.

Хозяин сидел, как затравленный и только метал гневные молнии на жинку, которая поддалась уговорам присоединиться к ужину и теперь хохотала, положив голову на плечо Алексея.

- Что, отец, невесел? – спросил подсевший к хозяину Махно, не принимавший участия в общем веселье.

- А чего прикажешь? - хмуро посмотрел на него тот. – Мене-то ничего не жалко, коли хорошие люди и грабить не будете. Есть? Пожалуйста! Спать? Я не против. Да тильки завтра вы уедете, а нам оставаться. В селе народ такый – все сразу узнает. А кто-нибудь и Мурковскому доложит. Вот тебе и «невесел».

Махно опустил голову, теребя малиновый темляк своей шапки, которую он не снял даже здесь.

- Что, добродию, нечего сказать? – наклонясь к нему, злорадно спросил хозяин, криво усмехаясь.

Нестор вдруг резко поднял голову, от чего его взметнувшиеся волосы коснулись лица хозяина, и пронзил вмиг пожалевшего о своих словах украинца тем взглядом, из-за которого крестьяне еще давно умолили его носить черные очки.

- О добре печешься? – прошептал он. – Шкуру бережешь? А мы не за тебя, что ли, сучий кот, сражаемся, кровь проливаем? Боишься пожертвовать?!

Хозяин, чьей совести коснулся Махно, молчал. Молчал и сам Нестор, который, тяжело дыша, медленно отходил от вспышки гнева.

- Ладно уж, – примирительно махнул рукой хозяин, – оставайтесь, как-нибудь выкрутимся. Тильки бы вы, братцы, поскорее этого Мурковского хлопнули, – несмело попросил он.

- Придет время, всех их хлопнем, – с серьезным видом пообещал Махно, – и Мурковского вашего так хлопнем, что одни галоши останутся.

Хозяин вдруг неожиданно для самого себя глуповато хохотнул и опрокинул в себя рюмку горилки.

- Ты вот что мне скажи, – проговорил Махно, чуть морщась от громких слов и смеха своих хлопцев, – как тут в вашей волости с партизанским движением?

- Да не густо, пане. Був Ермократьев – разгромил Мурковский, теперича один бог ведает, жив ли он. А остальные деревни помалкивают, осторожничают. В других местах –то с этим все в порядке. У Большой Михайловки – Щусь, за Алекесандровском, на Хортице – Маруся. Гутарят, громят воны немцев и гайдамаков за милую душу. А у нас уж...

- Да, видать, и вправду злодей этот ваш Мурковский, – задумчиво проговорил Махно.

- А то як же. Хай ему бис! Таков подлец, каких треба в кипятке сварить.

Нестор, все еще находясь под влиянием каких-то своих тайных мыслей, оставил разговор с хозяином и повернулся к своим «хлопцам», о которых он было совсем забыл.

Хотя бойцы пока соблюдали завет Каретникова, до упомянутого Семеном состояния им оставалось не много. Многие сидели, откинувшись, с расстегнутыми рубахами, из-под которых виднелись их багровые волосатые груди. Марченко, то ли по своей молодости, то ли еще от чего, захмелевший поболе остальных, положил свою кудрявую голову на плечо хозяйки и что-то задушевно мурлыкал.

- Выпей с нами, Нестор Иванович, – предложил один из братьев Гусаров, – а то вроде и не уважаешь друзей.

Вообще-то в подобных случаях дисциплина в отряде Махно была довольно либеральной. Однако не сейчас. Нестор, чем-то растревоженный после разговора с хозяином, окинул товарищей взглядом мрачным и рассерженным.

- А ну, вылезай из-за стола! – сухо приказал он.

Повстанцы опешили.

- То есть как, командир? – нетвердо произнес Марченко, поднимая голову. – Мы же ж тильки сели! А гопак?

- К черту гопак! – гневно закричал Махно. – Идите спать! Утром поговорим!

Понурые, недовольно бурча и затаив в нетрезвых душах обиду на ватажка, поднимались партизаны.

- А ты, хозяйка, вместо того, чтобы сидеть тут, давно бы уже приготовила всем постели! – набросился Махно и на куму, которая сразу же испуганно выпорхнула за дверь.

С видом брезгливости Нестор долго смотрел на хлопцев, старавшихся держаться прямо; правда, совсем у немногих это получалось. Наконец, выбрав более или менее трезвого из всех (им оказался Чубенко), Махно приказал ему сторожить двор.

Части постелили в хате, а тем, кому не хватило места – в клуне, на душистом, свежескошенном сене. Махно предоставили кровать с периной, однако Нестор уступил ее Шатрову, полагая, что тому отдых куда важнее.

Через полчаса во всем доме погас свет, и теперь горницу чуть освещал лишь дымчатый луч луны, проникавший сквозь окно. Хозяева тоже легли спать, и тишину нарушал только стрекот сверчка откуда-то из темного угла. Был предутренний час, и даже собаки, устав лаять, замолчали во всем селе. Когда дунул ночной ветерок, к телеграфисту-сверчку прибавился еще один звук: ветки росшей под самым окном вишни стали слегка стучать по стеклу, и нельзя было понять, то ли они дружелюбно передавали этим привет спавшим внутри людям, то ли осторожно предупреждали о надвигающейся опасности.

Шатров не спал. Виной бессонницы были не сверчок или вишня, а мысли, избавиться от которых он никак не мог, как ни старался.

- Не спишь? – вдруг услышал он голос совсем рядом. Это был Махно, который, подложив согнутую в локте руку под голову, смотрел вверх, на Ивана Сергеевича.

Шатров не смолчал. Наоборот, он жадно уцепился за эту возможность разговора, только бы уйти от тяжких, давящих дум, что уже начинали принимать форму страшных, почти явственных видений.

- Нет, не сплю, – ответил он.

- Я тоже, брат, с боку на бок ворочаюсь, все успокоиться не могу, – сказал Махно дружелюбно, потом с минуту помолчал, чему-то криво улыбаясь. – Ну, как тебе моя «армия»?

- Больно пьют много, – прямо, не сглаживая своего впечатления, отвечал Шатров.

Нестор не рассердился. Напротив, ему, казалось, пришлась по душе эта прямота.

- Да, пить они горазды, – согласился он, но даже говоря подобное про своих хлопцев, Махно не скрывал чувство поистине отцовской любви к ним. – Вот только жалко, что тебе пришлось сначала увидеть их с чаркой, а не с винтовкой или шашкой в руках. Мабуть, тогда бы ты говорил мягче. А что пьют – так это простительно. Дело молодое.

Махно сел на матраце, обхватив колени руками.

- Куда же вы завтра? – спросил Шатров.

- В Гуляйполе, – отозвался Нестор и глубоко, мечтательно вздохнул, – в родное наше Гуляйполе. Большинство моих хлопцев ведь оттуда, как и я сам.

- В Гуляйполе много вартовых и австрийцев, – заметил Иван Сергеевич.

- Знаю. Так я и не собираюсь сразу вступать в бой. Осмотреться, может, собрать людей… Так или иначе, а Гуляйполе рано или поздно все равно должно быть нашим. Молчишь, сомневаешься, значит? Нет, брат, победа будет нашей. Я в родных краях не так давно, но увидел сразу, что нет у народа сил терпеть гетманщину и оккупантов. Нужна лишь искра, и я без преувеличения могу сказать, что этой искрой будет мой отряд. Мои товарищи ненавидят нынешнюю власть, как ненавидит ее и весь простой трудящийся народ. В моем отряде нет того, кто в той или иной мере не пострадал бы от немцев и гетманцев. А я? – Махно сделал судорожное глотательное движение. – Они сожгли дом моей матери, расстреляли моего брата – инвалида Емельяна. А Степка Шепель, Павка Коростелев? В чем их вина? В том, что они боролись за народ! За идеалы революции!

Махно говорил негромко, но быстро, с тяжелым дыханием. Шатров видел, как его трясло, словно в жесточайшем приступе лихорадки. А когда Нестор делал короткие остановки, чтобы набрать не хватающего ему воздуха, Иван Сергеевич отчетливо слышал странный звук, природу которого он понял не сразу. Махно скрежетал зубами.

- Когда я увидел все своими глазами, – продолжал он, немного успокоившись, но безумными глазами еще озираясь вокруг, – я поклялся мстить. И я буду убивать, буду уничтожать, буду истреблять этих зверей без пощады, пока собственными руками не задушу последнего. Жалость – вот какая вещь сейчас опаснее всего. Борьба не знает сентиментальностей! Этот наказ великого Кропоткина клеймом выжжен на моем сердце. Мертвые, замученные и казненные, смотрят на меня. Я не должен подвести их.

Махно упал вниз лицом на матрац, но вскоре снова приподнялся и убрал со лба налипшие, вспотевшие пряди волос. Все увиденное и услышанное не могло оставить Шатрова равнодушным. Со времени своего приезда сюда, на Екатеринославщину, он много разного слышал о Махно – правдивого и явно фантастического (как, например, легенда о случившемся на свадьбе у Макара Коростелева[1]), но сейчас ему предоставилась возможность самому оценить верность, а, может быть, и откровенную ложь этих рассказов. Однако это было непросто. Разные бывают люди. Есть и такие, которых можно прочитать, как лист бумаги. Махно никак нельзя было отнести к подобным.

Чужая душа – потемки, а душа Нестора была кромешной мглой. Некоторые из тех, кому посчастливилось знать Махно, пусть даже совсем недолго, считали его душевнобольным. Не избежал в самом начале этой мысли и Шатров, но очень скоро он отбросил ее. Ведь более чем часто сумасшедшими окрещивают тех людей, которые по тем или иным причинам просто выделяются из общей массы. Махно не был помешанным, но дебри его характера  были настолько запутанными, поступки подчас настолько необъяснимыми, что не будет ошибкой сказать: он не понят до сих пор, и вряд ли будет понят когда-нибудь.

Иван Сергеевич думал, что Махно уснул – Нестор молча лежал очень долго. Но голос его в ночной тиши раздался снова.

- Так неужели Миргородский до сих пор не знает правды о моем спасении? – задал он неожиданный для Шатрова вопрос.

Тон Махно был довольно равнодушный, даже насмешливый. Не знал он, однако, чего стоили его слова Ивану Сергеевичу.

- Знает, – после заметной паузы ответил Шатров, неподвижными глазами смотря в потолок. – Теперь знает. Оттого я и с вами.

- Ваше нахождение в том леску, где мы вас нашли, связано с этим? – Нестор вдруг перешел на столь несвойственное ему «вы», да и голос его изменился, стал участливее.

Шатров не отвечал. Приподнявшись, он спустил ноги вниз и пошарил в темноте по карманам своих брюк, висевших на спинке кровати. Достав папиросу, он чиркнул спичкой.

- Будете? – спросил он у Махно.

- Нет, спасибо. Да вы курите, я не против.

С видимым удовольствием пару раз затянувшись, Иван Сергеевич стряхнул пепел в форточку и присел на краю кровати, задумчиво глядя в окно.

- Да, Миргородский все знает, – медленно, будто даже самому себе повторил он, – как это могло произойти, и почему именно через столько месяцев, я сказать не могу, просто еще как следует не думал об этом.

- Миргородский мне известен достаточно хорошо, – воспользовавшись тем, что Шатров на минуту замолчал, сказал Махно. – За подобные обиды он мстит кровью. Вы же остались живы. Вам повезло!

Щека Ивана Сергеевича нервно дрогнула.

- Да, я жив, ну и что? Из-за меня погиб безвинный человек, полусвятой.

- Как его имя?

- Ефим Клешня, – нехотя ответил Шатров, уверенный, что со стороны Махно это простое любопытство, или, может, участие.

- Клешня? – вскричал Нестор взволнованно. – Он  убит?

- Да, Миргородским. – Шатров отложил итак уже погасшую папиросу, удивленно глядя на Махно.

- Проклятый кат! Я знал Ефима, хотя и не был знаком с ним лично. Его брат Захарий много сделал для меня. Когда я вернулся на Украину, я первое время жил у него в Рождественке.

- Сходятся пути-дорожки, –  грустно улыбнулся Шатров, но Нестору все не давали покоя его слова.

- Но как же это так? –  повторял он недоуменно. –  В чем мирный старик виноват перед Миргородским?

Шатров вздохнул и после непродолжительного молчания, сам удивляясь тому, как легко это ему давалось, вдруг рассказал Махно о последних своих месяцах жизни на Екатеринославщине, о любви к племяннице Николая Мелентьевича и о том роковом дне, когда вся судьба его была круто изменена за считанные часы.

«Странно, –  эта мысль не оставляла Ивана Сергеевича на протяжении всего его рассказа, –  это не причиняет мне боли. Я абсолютно спокоен. Во мне нет больше сил страдать, я переболел горе, или сердце мое очерствело? Господи, в кои-то веки я перестал понимать самого себя?»

Махно слушал с вниманием, ни разу не прерывал Шатрова и сосредоточенно, чуть нахмурившись, молчал, как-то по-детски опершись подбородком о колени.

Иван Сергеевич говорил долго. Он словно хотел выплеснуть из себя все остатки личной муки и рассказывал, рассуждал скорее даже для самого себя, нежели для терпеливого собеседника. Когда он начинал, звезды только начинали бледнеть. Когда он закончил, было уже утро.

На последней фразе Шатров запнулся, вдруг осознав, что Махно уже несколько минут, не отрываясь, смотрит прямо ему в лицо.

- Сколько вам лет? –  спросил Нестор не шутя.

- Двадцать восемь, я с девяностого, –  удивленный этим вопросом, ответил Шатров.

- Почти что как мне. Мой вам совет    перестаньте так серьезно принимать жизнь, а то можете плохо кончить.

- Не понимаю... Вы считаете, я должен был иначе отнестись ко всему случившемуся?

- Это ваше личное дело. Но вы начали седеть, а это плохой признак.

Иван Сергеевич еще не успел как следует вникнуть в слова Нестора, а последний, поднявшись и неторопливо одеваясь, уже говорил:

- В свое время вы помогли мне. Я обязательно отвечу тем же. Тем более, что с Миргородским у меня особые счеты. Но не думайте о быстром возмездии. Дайте ему время забыть вас, потерять осторожность. Тем мучительнее будет для него наказание. Вижу, вы хотите спросить о вашей... невесте, позвольте называть ее так. Разлука не помешает, тем крепче будет любовь.

- Вы жестоки, –  произнес Шатров, покачав головой.

- Еще как! –  рассмеялся Махно. –  Но вот увидите, я дождусь благодарности от вас.

Говоря, Нестор натягивал через голову потасканный френч с косовато пришитыми погонами.

- Откройте окно, душно, –  кинул он Шатрову, который тоже уже вставал.

В жаркую комнату со спертым, застоявшимся воздухом ворвалась свежая, чуть влажная утренняя прохлада вместе с пробудившимся птичьим пением и кукареканьем петухов едва ли не ото всех дворов села.



[1] История эта говорит о том, что однажды после застолья Махно вышел во двор и там увидел огромного пса. Это была самая злая собака в селе, и все ее очень боялись. Когда Махно приблизился к лаявшему псу, хозяйка с испуга крикнула: «Нестор Иванович! Не подходите к Серому, а то он вас разорвет». Но Махно решительно направился к собаке. Веселая гармошка перестала играть, и все гости в оцепенении ожидали, что же будет дальше. Пес внезапно замолчал и лег у ног Нестора, мирно положив морду на передние лапы. Махно отвязал его и, взяв на руки, понес в дом. Собака смирно лежала возле него весь вечер.

Tags: Творчество
Subscribe

  • Хищник остаётся хищником

    Звучащие порой утверждения, что пандемия вынудит крупный капитал пойти на уступки трудящимся, являются наивной и вредной сказкой. Наоборот, для…

  • Осыпается позолота туркменского «рая»

    Руководство Туркмении признало существование серьёзных проблем в стране. Решительные шаги по их исправлению, однако, подменяются закреплением…

  • Воинственная арифметика

    США не исключают вторжения в Северную Корею. Агрессивные выпады отражают стратегию Вашингтона по закреплению в регионе и ослаблению Китая,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments