Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 23 (Окончание)

Секунда, две – и Донской подбежал к фельдмаршалу, который, не замечая его, продолжал смотреть на Нольского и полицейских.

- Что за дураки? – злобно цедил он сквозь зубы.

Борис быстрым движением достал браунинг и тут поймал взгляд Каховской, полный немого испуга. Он лишь чуть кивнул головой, и Ирина все поняла.

- Посмотри мне в глаза, подлый сатрап! – сам осознавая, как глупа в данном положении такая торжественная патетика, возгласил Донской, тяжело и быстро дыша.

Удивленный восклицанием позади себя, Эйхгорн повернулся к Борису, а увидев искаженное лицо молодого человека и, главное, пистолет в его руке, вздрогнул и отступил на шаг.

- Чего хочет этот человек? – как-то беспомощно спросил фельдмаршал у Ирины, за секунду из прямого и надменного превратившись в испуганного, растерянного старика.

- Я хочу свободы своему народу, – негромко ответил Донской и, сжав зубы, не шевельнувшись, сразу после этих слов нажал на спусковой крючок браунинга. Раздался выстрел, мгновенным эхом отразившийся от стен высоких домов, но ни Борис, ни Ирина его почти не слышали.

Герман фон Эйхгорн, которому пуля вошла в самое сердце, покачнулся и все с тем же недоумением, словно прося у нее объяснения, посмотрел на Каховскую. Одной рукой прижав рану, другой он потянулся к Ирине, но она отпрянула. На лице фельдмаршала изобразилась мука, и он упал навзничь на мостовую, под молитву и перекрест до смерти напуганного извозчика.

Мгновение Донской смотрел на бездыханное, лежащее у его ног тело убитого Эйхгорна, как будто не вникнув до конца в случившееся, но шум и крики подбегавших полицейских и ландштурмистов привели его в чувство. Он быстро оглянулся и, увидев, что их от него с Ириной разделяет меньше десяти шагов, моргнул глазами Каховской и приложил дуло браунинга к своему виску. Однако выстрела не последовало – старый браунинг Шатрова, не подведший в первом случае, теперь дал осечку.

Но Борис не успел даже осмыслить это, потому что в следующую секунду мощный удар стальной рукоятью пистолета в голову лишил его сознания...

 

* * *

Донского пытали много часов подряд, пытали жестоко и изощренно. Когда он терял сознание, его обливали холодной водой, и допрос начинался снова. Сообщники – вот что в первую очередь интересовало следователей. Но Борис упрямо повторял одно и то же, только с каждым разом все тише и невнятнее:

- Я действовал в одиночку.

Но ему не верили. И свидетельство тому – новые избиения, новые пытки, в результате которых его лицо превратилось в кровавое месиво и он вообще перестал говорить. Не произнося ни слова, Донской только до хруста сжимал зубы и с ненавистью смотрел в холодные, равнодушные глаза палачей.

По обрывкам фраз и задаваемым ему вопросам Борис постепенно стал понимать, что эти люди считают убийство фельдмаршала Эйхгорна лишь одним и пока первым звеном какого-то грандиозного заговора против власти.

В часы нечеловеческих страданий, в этом аду он думал только об одном – что будет с Ириной. Надеяться на чудо было нельзя. Пистолет в сумочке, показания предателя Нольского – все это не оставляло никакой надежды.

Он ничего не знал о Каховской. После тех событий на Николаевской Борис не видел ее и мог только догадываться о ее судьбе. Сам он отчасти считал себя виновным в ее провале и мучительные мысли о том, что он не смог уберечь Ирину, доставляли ему страдания и боль гораздо более сильные, нежели пытки.

Следователей раздражало до ярости и вместе с тем изумляло упорство Донского.

- Может, сумасшедший фанатик? – высказывали предположения некоторые из них.

Слыша это, Борис только усмехался в душе и чувствовал некую гордость – и за совершенный им поступок, и за себя.

Он уже долго находился в полубессознательном состоянии, но слова неизвестного ему генерала, исполнявшего обязанности старшего следователя, Донской различил с неожиданной ясностью.

-Уведите его, – коротко бросил тот.

Двое немецких солдат взяли Бориса за руки и вывели его из кабинета, ставшего в тот день пыточной камерой.

Донской был уверен, что его ведут на расстрел. Мысль о нем не была для Бориса ударом. Он твердо знал, что его ждет казнь – рано или поздно.

Но на сей раз Борис ошибся. Его заперли в какой-то сырой и темной камере, где не было ни окна, ни хоть одного предмета – только голые стены и голый каменный пол.

Едва за ним захлопнулась дверь, Донской упал прямо на холодные плиты и впал не то чтобы в сон, а в какую-то полудремоту – тяжелую, полную непонятных видений и обрывков.

Здесь он пробыл не более двух часов, но они показались ему вечностью. За ним пришли все те же двое солдат и отвели все в тот же кабинет. Больше всего Донской боялся, что его снова станут пытать, потому что он уже не был уверен в своих силах и мог, сам не контролируя свою речь, что-нибудь сказать.

Но пыток не было. Ему даже подставили стул. Через минуту в кабинет, также под конвоем, ввели человека, которого сейчас трудно было узнать, но Борис узнал его сразу. Это был тот самый извозчик Грицько, что вез его из Бровар в центр. Борода его была испачкана запекшейся кровью – видимо, его тоже били.

- Узнаешь его? – спросил извозчика генерал, кивая на Донского. – Грицько взглянул на Бориса и во взгляде было столько упрека, но не злого, а, можно сказать, отеческого, что Донской, не выдержав, опустил глаза вниз.

«... Передай поклон жене и детям...», – вдруг отчетливо вспомнил он.

Извозчик долго смотрел на Бориса, а когда перевел взор на генерала, проговорил:

-Ты уж прости дурака, господин хороший, не признаю я его.

Следователь тряхнул головой, словно и ожидал этого.

- Увести обоих, – сказал он.

- Туда? – многозначительно спросил какой-то полковник в погонах державной варты.

- Туда.

Их долго вели по узким темным коридорам. Донской, который шел впереди, чувствовал позади себя укорительный взгляд извозчика, и боялся оглянуться. Он знал, что имел ввиду генерал, коротко сказав свое последнее слово – их вели на казнь.

Скоро их вывели на грязный, заброшенный задний двор, огороженный глухой высокой стеной, с несколькими деревянными сараями.

Борис слышал, как Грицько пытался заговорить с конвоирами, но те хранили гробовое молчание, да и вряд ли вообще что-то понимали, потому как были немцами. Они только легко подталкивали его прикладами винтовок.

Их подвели к стене одного из сараев, испещренной множеством мелких дырочек. Это были не червоточины. Это были следы от пуль. Донского и извозчика поставили совсем рядом – не более двух шагов друг от друга. Больше всего в тот момент Бориса беспокоило одно – он боялся, что Грицько что-нибудь скажет ему. Но этого не произошло. Извозчик стоял, подняв кверху голову и прищуренно смотрел на солнце. И только тогда Донской вдруг с особенной остротой впервые осознал, что все – и яркое солнце, и ясное синее небо, даже эту, пусть занавоженную, но родную черную землю он видит в последний раз. И лишь с этой мыслью пришла мысль другая – он хотел жить, и жажда жизни сильной тоской отозвалась в его сердце.

Они стояли, а четыре немецких конвоира почему-то медлили. Скоро все прояснилось – они ждали генерала, который в сопровождении нескольких военных и явился через несколько минут посмотреть на казнь.

- Приступайте, – кивнул он одному из немецких офицеров.

- An![1] – выступив вперед, приказал тот в свою очередь солдатам; хоть и говорил он по-немецки, смысл слов нетрудно было понять.

Четверо солдат вскинули винтовки и выставили вперед левые ноги.

- Setzt ab![2] – отдал офицер вторую команду. Солдаты приложились щеками к винтовкам и закрыли левый глаз.

И вот, когда германский офицер собирался уже отдать последнюю команду «Залп!», Донской внезапно высоко поднял голову и громко заговорил – пламенно и одушевленно:

- Да, я умираю. Но смерти бывают разные – заметные и незаметные, омерзительные и героические. Я же умираю со спокойной совестью, потому что все свои силы, пусть не всегда умело, пусть это не приносило большой пользы, я отдал борьбе за свободу и счастье простого народа. Я умираю со спокойной совестью, потому что знаю – мое место в ряду бойцов не останется пустым и то, что не смог и не успел сделать я, за меня, за всех погибших завершат свободолюбивые люди всего мира.

Слова Бориса были полны такого окрыления и подъема, что в первые мгновения все, даже генерал с офицерами, были увлечены его речью. Первым опомнился генерал.

- Не мешкайте! – раздраженно крикнул он немецкому офицеру. – Einsperren!

Снова прозвучала команда целиться, но тут неожиданно для всех один из солдат опустил винтовку и негромко произнес на неплохом русском языке:

- Герр майор, я отказываюсь выполнять приказание.

Разбираться было некогда. Мятежного солдата сразу же взяли под «verschortt»[3] два офицера, но оставшиеся трое исправно последовали команде.

- An Feuer![4] – неожиданно быстро прокричал майор, и выстрелы огласили грязный двор.

Донской покачнулся.

- Не сдаюсь! - прошептал он и с проясненным лицом упал на землю – землю, за свободу которой он отдал свою жизнь.

 

* * *

 

Борис был прав – показания Нольского и найденный пистолет свидетельствовали против Каховской. Ее арестовали сразу и под усиленной охраной доставили в городскую тюрьму. Там Ирину поместили если не в лучшую, то, по крайней мере, в более или менее сносную камеру.

Когда она осталась одна, у нее было время подумать о создавшемся положении. Девушка не обманывала себя призрачными надеждами. Она не могла не помнить, как за одну только принадлежность к неугодным, запрещенным организациям гайдамаки, а вслед за ними и немцы расправлялись с ни в чем не повинными людьми. А что тогда говорить о ней? Хорошо еще, если ее просто казнят, без пыток, но возможность этого казалась почти такой же иллюзорной, как и возможность освобождения.

Никто не появлялся в течение многих часов. С Донским-то для следователей все было понятно – свидетелей его выстрела было много, а вот Каховская наверняка заставила их поломать головы: почему, например, Эйхгорн перед смертью встретился с ней; куда они собирались ехать? Особую сложность доставляло и то, что фельдмаршал, боясь разгласки, не говорил о своих встречах никому и в последние сутки вообще не появлялся в штабе.

Была уже глубокая ночь, когда вдруг заскрипела отворяемая дверь и в камеру к Каховской вошел человек, которого здесь Ирина ожидала встретить меньше всего. Это был священник. В руках он нес небольшой подсвечник, отчего сразу осветилась и темная камера, в колеблющемся свете казавшаяся таинственной, и лицо девушки с сухими глазами и обозначившимися за день морщинками между бровями.

Если исключить обычное, вполне объяснимое удивление, появление батюшки не произвело на Ирину особо сильного впечатления. Воспитывавшаяся в духе свободолюбивых, демократических идеалов, она с детства была равнодушна к религии, а в последние годы – особенно чужда к ней. В этом она сразу и призналась священнику, который, впрочем, сделал вид, что будто бы и не расслышал ее.

Достаточно было нескольких минут, чтобы Каховская поняла, чего от нее хотелось. Батюшка склонял ее к исповеди, призывал облегчить душу и сознаться во всем, темными иносказаниями намекая на то, что в противном случае ее ждут мучения. И не только на небе, но и на земле.

Несомненно, священник был подослан следственной комиссией. Это с самого начала не составляло для Ирины тайны. Вежливо выслушав, она, хоть и достаточно корректно, но твердо дала ему понять, что ничего говорить не будет, что уже исповедалась перед своей душой, а большего ей не требуется.

Не скрывая своего недовольства, священник вышел, а Ирина стала ждать, будучи полностью уверенной в том, что за ней придут с минуты на минуту.

Но она не знала о тех событиях, которые происходили за пределами ее камеры. А события, надо сказать, были не совсем обычные. В следственной комиссии царила неразбериха. Все дело было в письме гетмана. Его, как главу государства, одним из первых известили об убийстве фельдмаршала и сообщили имена арестованных по этому делу.

Не прошло и часа, как от Скоропадского пришла срочная депеша – против допроса и казни Донского он ничего не возражал, а вот Каховскую строго-настрого запретил подвергать каким-либо истязаниям и приказал ничего не предпринимать вплоть до его особого распоряжения. Причину такого решения гетман не раскрывал, но противиться ему было нельзя – после гибели главнокомандующего оккупационным корпусом Скоропадский стал обладать неограниченными полномочиями.

Так и решено было послать к Ирине священника-исповедника, дабы все разузнать, не нарушая в то же время приказа гетмана. Но, как мы видели, ничего из этой затеи не вышло.

Особого ропота среди следователей распоряжение «ясновельможного» не вызвало. Понять его было можно. Молодая девушка... Та же жалость... С нетерпением и с известным удивлением теперь ожидалось то самое «особое распоряжение».

Каково же было изумление генералов и офицеров (из которых преимущественно состояла комиссия), когда в тюрьму в автомобиле прибыл сам Скоропадский собственной персоной.

Совершенно не интересуясь Донским, он внимательно изучил все документы и сведения, собранные на тот час об Ирине Каховской. Нетрудно было в те минуты обнаружить в его глазах искры непонятной радости и удовлетворения.

Бегло, с заметно меньшим интересом, пробежав глазами опросы свидетелей и описание покушения, гетман порывисто поднялся со стула и, часто перебегая от одного лица к другому (словно желая не упустить реакцию каждого), объявил:

- Пользуясь присущими мне правами, я отменяю казнь Ирины Каховской... м-м... за недоказанностью и предлагаю в качестве наказания применить заточение в одиночной камере на неопределенный срок.

Несколько человек кинулись было к Скоропадскому доказывать несомненную вину подсудимой, но были сразу же остановлены гневным взглядом и словами, произнесенными с видимым раздражением:

- По-моему, приказы гетмана всея державы не обсуждаются.

Недовольные вынуждены были смириться, но многих с того дня не оставляла мысль – все это неспроста.

Так оно и было. К сожалению, и в те времена милосердие очень часто шагало рука об руку с корыстолюбием...

А над многострадальной Украиной уже поднималось солнце нового дня, солнце новой эпохи. Немногие тогда поняли это, а между тем именно с тех летних дней открылась новая страница истории гетманщины – страница «начала конца».



[1] Наизготовку! (нем.).

[2] Цельс-сь! (нем.).

[3] «строгий арест» (нем.).

[4] Пли! (нем.).


 

Tags: Творчество
Subscribe

  • Под маской миролюбия

    Авиаудары, новые санкции и поддержка агрессивных сил. Таковы первые шаги новой администрации США на Ближнем Востоке. Это грозит расширением…

  • Арена империалистических интриг

    Начавшиеся в Катаре межафганские переговоры не принесли стране ни мира, ни спокойствия. Разговоры о нормализации обстановки являются лишь фоном…

  • Репетиция второй «арабской весны»

    Урегулирование катарско-саудовского конфликта и установление рядом стран дипотношений с Израилем не связаны с волей народов к миру и дружбе.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments