Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 21

Глава 21


 


- Виват! Слава фельдмаршалу! – разом прогремели двадцать голосов и через секунду пробка с шампанского, издав характерный хлопок, взметнулась к потолку.


Именно в те минуты, когда Борис Донской вошел в Мариинский дворец, в одной из его зал, только в половине, занимаемой гетманом, в самом разгаре был немноголюдный, но торжественный банкет по случаю дня рождения Германа фон Эйхгорна.


Фельдмаршалу в этот день исполнялось семьдесят, но о возрасте здесь никто не говорил. Да и разве дашь Эйхгорну, который по своей работоспособности и живости мог заткнуть за пояс любого молодого, семьдесят лет? В то время как многие из его круга, если и дожившие до такого возраста, были позабытыми всеми немощными стариками, фельдмаршал находился в зените славы. Никогда еще, ни во время службы в Германии, ни даже во время спланированных им Виленской операции и Свенцянского прорыва          1915 года, когда русские войска были в пяти минутах от окружения, – никогда имя Эйхгорна не было на устах стольких людей, как сейчас. Все становится ясным, если принять во внимание то, что фактически он являлся правителем той огромной оккупированной немцами и австрийцами территории. Вся Украина, Крым, Белоруссия были под кованым каблуком его сапог, с самого Дона атаман Краснов слал ему подобострастные письма, с ним была вынуждена считаться и Москва, особенно после инцидента с послом Мирбахом, когда отношения между Германией и Советской Россией в значительной мере похолодели. Ни на что не мог жаловаться фельдмаршал в канун своего юбилея.

Несмотря на огромную власть, которая находилась у него в руках, Эйхгорн прежде всего был солдатом, привыкшим во многом себе отказывать. Поэтому он решительно отклонил предложение Скоропадского об организации широкого празднества по случаю его дня рождения. Небольшой банкет в кругу самых близких и влиятельных персон – вот единственное, на что Эйхгорн дал свое согласие.

В основном это были немецкие и австрийские генералы, да и разговоры за столом велись исключительно на немецком, хотя среди приглашенных были и украинцы. Если называть всех гостей по порядку, то слева от моложавого фельдмаршала сидел генерал-полковник фон Кирхбах, затем – Г. Гронау, австрийский фельдмаршал Беем-Эрмоли, германский посол в Киеве барон Мумм, Гофман – начальник штаба немецкого Восточного фронта, гордо заявлявший, что Украина – дело его рук; и приехавший на несколько дней в Киев Эрих фон Фалькенхайн – командующий десятой немецкой армией, оккупировавшей Белоруссию, и некоторые другие, в том числе смущавшиеся в таком высоком кругу адъютанты Эйхгорна, которых он широким жестом пригласил на банкет.

«Украинцы» – министры Лизогуб, Дорошенко, генералы Белоруков, Патиев и Черячукин – жались вокруг гетмана Скоропадского, сидевшего как раз напротив фельдмаршала. В разговоре они почти не принимали участия, в отличие от самого Павла Петровича, не перестававшего шутить и вставлять свои «глубокомысленные» реплики.

Музыки на банкете не было, но, зная наклонности фельдмаршала, гетман позаботился о том, чтобы слух именинника услаждался самой приятной для него мелодией.

На плацу позади Мариинского дворца проходила муштровка. То и дело в их беседу вторгался четкий шаг десятков кованых сапог и громкие, отрывистые команды офицера:

- Marschieren marsch! Glied-halt! Glied ruckwarts marsch! Laufschritt! Ruht! Habtacht! In die Balanz! Setzt ab! Habtacht! Rechts schaut![1]

Скоропадский находился в хорошем настроении, на что, быть может, отчасти повлиял и сам интерьер этой столь памятной ему залы. Именно здесь, среди сравнительно невзрачной обстановки, при участии всего нескольких человек была решена судьба Украины. 5 апреля сего года, за 24 дня до разгона Центральной Рады в этой самой зале Скоропадский заключил с фельдмаршалом Эйхгорном и бароном Муммом договор «о направлении будущей украинской политики», решивший судьбу Рады. Тогда же Эйхгорном была зачитана телеграмма кайзера Вильгельма II, не возражавшего против избрания Скоропадского гетманом. Что ж, история делается не на улицах, а в тихих кабинетах и будуарах.

Вернемся, однако, на банкет. Когда была откупорена новая бутылка шампанского и пенистый напиток разлили по бокалам, слово взял сам гетман.

Если бы Шатров увидел Скоропадского сейчас, он вряд ли узнал его. Павел Петрович за это время заметно постарел, но в его лице появились новые черты. Вернее, они были и раньше, но теперь значительно заострились, стали куда более заметными. В первую очередь – властность – властность во взгляде, вздернутом подбородке и в самих движениях – таких же резких, но с налетом царственной торжественности и надменной самоуверенности.

Внешний вид гетмана в полной мере отражал всю сумбурность тогдашнего положения и во власти, и в самой стране. На нем были шаровары и в то же время немецкий мундир. Занятное соотношение, не правда ли?

- Друзья, – на немецком заговорил Скоропадский, держа в руке бокал, из которого вылетали искры, – сегодня мы поздравляем человека, которым может гордиться не только его родная Германия, но и наша Украина. Во многом именно благодаря ему мы обрели долгожданные мир и спокойствие, а славный украинский народ – по праву принадлежащую ему независимость. От имени миллионов украинцев я выражаю вам, господин фельдмаршал, признательность всего народа, впервые ощутившего себя народом.

Принимая поздравления, Эйхгорн поднялся и наклонил седую голову. И если бы не слова в поддержку поздравления гетмана и не раздавшийся вслед за тем звон хрусталя, Павел Петрович рисковал оказаться не совсем в удобном положении – ему грозил бы конфуз. Потому что сразу же вслед за его словами о мире и спокойствии, о благодарности народа и прочем где-то совсем рядом, видимо, под городом грянула оглушительная артиллерийская канонада. Пушки под Киевом гремели и раньше – к ним уже почти полностью привыкли и не задумывались, – что, почему… Но такого, как этот залп, горожане не слышали давно. Сведущие в этом деле понимали, что в ход пущены тяжелые гаубицы и недоуменно разводили руками: а как же доклады министров и генералов, что все спокойно?

Скоропадского понять можно. Он, очевидно, стоял на тех позициях, что красивые слова иногда нужнее правды, а правду знали лишь немногие – вот уже который день целых две немецких дивизии вели кровопролитные бои под Киевом с тридцатитысячной партизанской армией Баляса.

Под самым городом разрывы снарядов разом выкорчевывали десятки деревьев, вся приднепровская земля набухла от крови прижатых к реке повстанцев, но в праздном Киеве об этом продолжали не думать. Все также гремели оркестры, сверкали огни ресторанов, где аристократия прожигала тысячи, а политики разглагольствовали об умиротворении и дружбе всех со всеми.

Ради таких слов стоило осушить бокалы до самого дна. После пожелал говорить сам фельдмаршал, который до сего момента лишь принимал поздравления и заздравные речи. Сразу установилась ничем не нарушаемая тишина, а тех, кто еще продолжал о чем-то разговаривать, шепотом призвали к тишине.

- Господа, –  легко улыбаясь и засунув руку за отворот мундира, сказал Эйхгорн, – сегодня мне пришлось услышать от вас много приятных поздравлений, за что вам мое скупое солдатское спасибо. Смею надеяться, никто из вас не воспримет это как обиду, но, на мой взгляд, лучшим подарком мне была сегодняшняя телеграмма нашего императора.

Порядком захмелевшие Кирхбах и барон Мумм захлопали и в патриотическом порыве нестройно прокричала «Ура!». Но фельдмаршал жестом дал понять, что он еще не закончил. Достав из внутреннего кармана в несколько раз сложенную телеграмму, Эйхгорн надел пенсне и торжественным голосом стал читать, тои дело для пущей важности поглядывая на присутствующих:

- Затишью на Западном фронте пришел конец. Господь и kriegsgluck[2] сделали выбор. Наши стальные армии, unsere braven feldgrauen[3] перешли в широкое наступление и во второй раз форсировали Марну. Англичане и французы бегут в панике. Впереди – Париж. Vaterland lebe noch[4]. Wir mussen siegen![5]

Никакого сговора не было. Едва Эйхгорн оторвал глаза от телеграммы, все, как по команде, встали и запели германский гимн. Незаметно кто-то снова наполнил бокалы и на этот раз, по предложению самого фелдмаршала, выпили за «великую Германию».

Fur Kaisser, Gott und Vaterland! – раздалось хором.

Настроение после прочитанной телеграммы кайзера у всех было благодушное. Никто и не думал расходиться. Скромный банкет грозил перерасти в обычную попойку. Даже Эйхгорн, всегда державший себя в жестких рамках, теперь позволил себе расслабиться.

- Господа, – говорил он и его слова сильнее всего свидетельствовали о приведенном выше утверждении, – я уверен, что на сей раз великой немецкой армии удастся разгромить страны пресловутой Атланты…, при помощи, конечно, австро-венгерских войск, – спустя некоторую паузу, добавил фельдмаршал и учтиво наклонил голову в ту сторону, где, вечно хмурый, что объяснялось недовольством положения младшего брата, сидел австриец Бем-Эрмоли. – В таком случае уже этой осенью мы сможем развернуть армии с запада на восток и покончить с непокорной Москвой. У нас на это сил хватит с лишком.

В это время произошел случай, заставивший смутиться многих сидящих за столом. Виной тому был генерал Черячукин – старый маразматик, кокаинист и прожженный монархист – представитель Донского казачества при гетмане. Его полусумасшедшие выходки, описания которых ходили в народе наравне со знаменитейшими одесскими анекдотами, как говорили, лишили терпения атамана Краснова и вынудили его поскорее отослать взбалмошного, непредсказуемого старика подальше от Новочеркасска.

Немало времени потратил Скоропадский, размышляя, стоит ли звать генерала на банкет, но все решили слова самого Черячукина, заявившего, что он будет сидеть тихо, так как по-немецки все равно ни одного слова не бельмесит. Большую часть времени так и было – Черячукин не произносил ни слова и только молча подливал соседям по столу, а особенно себе шампанское и коньяк, так что Павел Петрович, первоначально зорко за ним следивший, и вовсе забыл о странном генерале.

Но слова Эйхгорна о походе на большевистскую Москву послужили искрой, и позволившей произойти взрыву. Почти никто не заметил, как загорелись глаза Черячукина при этом обещании фельдмаршала, переведенном ему Патиевым. Собственно, Эйхгорн собирался произнести пространную речь о славе германского оружия, но вынужден был приостановить ее, только начатую, когда, встав со стула и тем самым приподнявшись над всеми остальными, генерал Черячукин, старчески тряся головой, от чего в такт ей тряслись и аксельбанты на его мундире, неожиданно для всех завел:

Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй во славу,

Во славу нам!

   Царствуй на страх врагам,

   Царь православный,

   Боже, Царя, Царя храни!

Полузабытые для многих слова царского гимна вылетали из худой груди генерала и казались особенно зычными, потому как в зале установилась мертвая тишина, вызванная тем, что все прямо-таки опешили. И если спустя несколько секунд иностранные участники банкета так и оставались в недоумении, то у Скоропадского, Лизогуба, Белорукова и остальные первое чувство изумления сменилось раздражением. Особо плохо скрываемым оно было у самого гетмана, ощутившего сильный стыд перед союзниками – «европейцами».

Утихомириванием возбужденного до крайности Черячукина занялся сидевший рядом с ним генерал Патиев – командующий харьковской державной дивизией.

- Да успокойтесь же вы, наконец, черт возьми! – торопливо шептал он, пытаясь как можно более незаметно для гостей усадить старика на прежнее место.

Черячукин сначала даже не понимал, что же все-таки от него хотят, но, увидев взгляды немцев, глядящих на него, как на какое-нибудь диковинное животное, и, что самое главное, уничтожающий взор Скоропадского, он упал на стул и с обидой домурлыкал про себя гимн до  конца.

Выходка Черячукина напомнила многим, что банкет затянулся, что пора, как говорится, и честь знать. Первым это озвучил сам именинник. Легко, словно школьник, поднявшись из-за сгола, Эйхгорн сообщил, что сегодня у него куча еще нерешенных дел, в частности, поездка в Святошинские казармы и что все они не терпят отлагательств.

Сразу вслед за этим загремели стулья. Гости, у многих из которых кольнула совесть при словах неутомимого фельдмаршала, тоже встали. И, как обычно бывает в таких случаях, напоследок виновнику торжества раздались всевозможные пожелания, касавшиеся, как правило, военной службы.

Коротко поблагодарив всех за поздравления и за организацию банкета, лично гетмана, Эйхгорн сделал знак адъютантам следовать за ним и направился к двустворчатым дверям. Но у самого выхода его догнал – и, признаться, с трудом – барон Мумм – чрезвычайно колоритная личность, едва помещавшаяся в собственный автомобиль. Многие не без оснований считали его доверенным лицом кайзера, главным проводником политики Вильгельма на Украине и организатором всех интриг в этой восточной провинции Германской империи (удивляться не стоит, для многих так оно и было). Именно ему, мастеру политических интриг, приписывали первое место в организации сначала замены генерал-полковника Линзингена Эйхгорном на посту главнокомандующего, а после – пресловутый «съезд хлеборобов» и установление гетманщины. Так что простоватым (как некоторые считали) барон Мумм был лишь на первый взгляд. В последние несколько минут, а особенно во время произнесения всеми последних напутствий фельдмаршалу, барон вел себя несколько странновато – молчал и только как-то хитровато улыбался, как будто знал нечто чрезвычайно важное, но не хотел говорить.

Нагнав же Эйхгорна, барон доверительным, интимным шепотом произнес, не стирая с лица обычной улыбки всем довольного человека.

- Право, Герман, – обращался он просто, без церемоний и громких титулов, – я не отпущу вас, пока вы не выслушаете и мое пожелание.

Выпивка еще более усилила и без того раскованные, запанибратские манеры Мумма.

- Я слушаю, – не без удивления отвечал Эйхгорн. – Но мне кажется, сегодня прозвучали пожелания – и искренние, и те, которые, скажу по правде, не вызывали своей лестью во мне ничего, кроме отвращения.

- Полноте! – рассмеялся барон. – Неужели вам не надоели все эти мне лично давно уже приевшиеся пожелания военного счастья?

- Вы можете предложить что-то иное? – иронично осведомился фельдмаршал и жестом приказал ждавшим его адъютантам подождать за дверью.

- Есть то, – Мумм фамильярно потрогал один из крестов на левой стороне груди Эйхгорна, без чего не всласть и военное счастье, каким бы масштабным оно ни было.

- Не понимаю вас, – предчувствуя какой-нибудь подвох, без улыбки проговорил Эйхгорн, в душе сильно боявшийся вечных острот барона.

- Я имею в виду счастье семейное.

Фельдмаршал усиленно задвигал желваками и не знал, куда деть глаза. На Мумма, усмехающегося и пристально на него смотрящего, Эйхгорн глядеть не мог.

- Почему вы заговорили об этом? – спросил он, нервно теребя серебряную пуговицу на мундире с изображением германского орла.

- Да, знаете ли, – с невинным выражением лица ответил барон, – немного просвещен о вашей личной жизни.

        - Ну что ж, поздравляю. Одно радует – желтая пресса работает слаженно.

С этими словами фельдмаршал, суховато кивнув головой, собирался выйти, но барон опять остановил его.

- Подождите, Герман. Неужели вы так и уйдете, не выслушав меня? – взмолился Мумм. – Я ведь и завел весь разговор лишь с одной целью - пожелать вам успехов и в этой, так сказать, отрасли нашей бренной жизни.

- Хорошо, благодарю, – Эйхгорн выдавил из себя благосклонную улыбку и на сей раз окончательно покинул залу, стараясь идти быстро, чтобы – не дай бог –  барону не пришло на ум еще какое-то пожелание.

Настырность Мумма, конечно, не вызывала у фельдмаршала ничего, кроме раздражения, но барон знал, о чем говорить. На личном фронте, в отличие от фронтов военных, у Эйхгорна дела шли не очень хорошо. Вернее, не шли вовсе. По сути, он был лишен личной жизни, да и о какой личной жизни может идти речь, когда за постоянными командными делами, всевозможными поездками и проверками он забывал про самого себя.

Фрау Эйхгорн умерла много лет назад, так что даже ее фотокарточка – неизменный спутник фельдмаршала в его кочевой военной жизни – давно уже пожелтела от времени. А самому ему иногда даже казалось, что жена, семейная жизнь – все это было в другой жизни, далекой и туманной. В последнее время одиночество особенно тяготило Эйхгорна, ведь удача, которая так приветливо улыбалась ему в последние годы, невечна, что когда-нибудь да придется уходить на покой. И с кем тогда он проведет остаток жизни, кто скрасит его одиночество, которое сейчас, в пылу дел он еще не замечал?

Но внутренне фельдмаршал все же испытывал сейчас злобу на барона, разбередившего его старую рану, напомнившего о болезненном.

- Нашел чего пожелать, – по-старчески недовольно брюзжал он, шагая к выходу из дворца впереди своих двух адъютантов, – ишь ты, шарик! Имеет молодую жену, да еще, как говорят, к Изе Кремер вхож – вот и легко ему болтать. Лучше всего, конечно, как здесь говорят, набить ему баки, сбить, что ли, спесь. Но как? Жениться на молоденькой? Надо подумать, надо подумать...



[1] Шагом марш! Отделение, стой! Отделение, кругом марш! Бегом марш! Вольно! Смирно! Наперевес! На прицел! Смирно! Равнение направо! (нем.).

[2] Военное счастье (нем.).

[3] Наши бравые серые шинели (нем.).

[4] Отечество еще живо (нем.).


Tags: Творчество
Subscribe

  • Станция Бишкек I. Экскурсия в прошлое

    На выходных побывали с сыном на железнодорожной станции Бишкек I. Известна она меньше, чем центральный вокзал (Бишкек II) и используется в…

  • Цветы в Пекине. Много и красиво

    Что мне особенно понравилось в Пекине - это обилие цветов. И не просто клумбы, но и сложные цветочные композиции. Судите сами:

  • Землетрясение

    Минут 15 назад сильно затрясло. Толчки продолжались минут 4-5. Качались люстры, звенела посуда... Оказывается, эпицентр - за 600 километров, в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments