Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 20

Глава 20

С того самого момента, как Ирина Каховская и Борис стали невольными свидетелями гибели Максима, между ними установилась некая еще гораздо более прочная духовная связь. Можно даже сказать, что они стали одним целым – откровенность абсолютно во всем, близость мыслей, одинаковые устремления, да и еще очень многое говорило об этом. После этого дня они сильно изменились, особенно Борис Донской, в котором живость и жизнерадостный оптимизм сменились постоянной сосредоточенностью, что в особенности усилилось после того, как Ирина поведала ему о своем визите к Нольскому, едва не завершившимся ее гибелью. Теперь Донской молчал почти всегда, все делая как-то машинально. Его не узнавали ни Каховская, ни родная мать – Анна Георгиевна.

Ирина, несмотря на свое ужасное состояние в те минуты, хорошо запомнила клятву Бориса, сказанную над телом застреленного Максима на Александровской улице. Не могла она не заметить и того, что прошло уже как полмесяца, но с тех пор ни разу не заходил между ними разговор на эту тему. Но Каховская не держала зла на Бориса. Она ведь как никто другой знала его натуру – человеколюбивую, отходчивую, неспособную не то что человека – муху обидеть. А клятва... Мало ли что не скажешь, когда на твоих глазах случилось подобное...

Девушка думала об этом все реже и реже, но однажды произошло то, что заставило ее по-иному взглянуть и на Донского, и на саму жизнь, незаметно поплывшую с того момента в совсем ином фарватере.

То был воскресный день – один из тех раскаленных летних дней 1918 года, надолго запомнившихся жителям Киева.

Когда Ирина вошла в комнату, Борис сидел в кресле. Вроде бы, все как обычно... Все, кроме лица молодого человека, которое было даже не бледным – белым, белым как ряса архиепископа. Щека Донского мелко нервно дергалась, чего раньше никогда не было. На коленях у него лежала газета, но он смотрел куда-то мимо нее, в пол. Это был один из первых номеров «Вестей», где стали публиковать списки расстрелянных в городе – узкие колонки фамилий, набранных мельчайшим шрифтом, а за ними – десятки, сотни трагедий, поломанных судеб, утраченных надежд.

Услышав за спиной легкие шаги Ирины, Борис вздрогнул и быстро обернулся.

- Ах, это ты, – глухо вымолвил он и, как показалось Каховской, стараясь не глядеть на газету, положил ее на низкий столик.

Не говоря ни слова, девушка села рядом с Донским на невысокую оттоманку и также молча взяла ею руку, свешивавшуюся с подлокотника, в свою. Ни слова... Вопрос был лишь в ее глазах – встревоженных, сочувствующих, понимающих, которые Ирина не сводила с Бориса.

- Мамы нет? –  вдруг неожиданно спросил Донской.

- Она ушла, – отвечала Каховская.

Помолчав, Борис вдруг судорожно вздохнул и снова взял в руки ненавистную газету.

- Все, всё, – тыча в нее пальцем, трагическим шепотом, не в силах перейти на голос, торопливо произнес он. – Они убили последних, кто еще сохранял верность нашим идеалам, – он лихорадочно сглотнул. – И всё по приказу его, этого антихриста для Украины, этого старика...

- Эйхгорна? – чуть слышно спросила Ирина.

- Да! Клянусь, я убью его. Он заслуживает этого... О, Ира, как я понимаю тебя! Я сделаю это, я не хочу быть тряпкой, Ира. Я должен, должен отомстить. На «Боротьбу»[1] надеяться нельзя, там собрались одни трусы. Только сам, только своими силами.

Опустив  лаза, Каховская прерывисто вздохнула.

- Я вижу, ты не веришь мне, – все более возбуждаясь, продолжал Борис. – Но я докажу, что я чего-то стою. Я сделаю это, может, даже ради того, чтобы доказать это тебе одной.

- Я верю, верю тебе, – успокаивая Донского, который был на пределе, проговорила Ирина, гладя его руку со вздувшимися жилами.

До Печёрска – района, где находился Мариинский дворец, Борис с Ириной добрались на извозчике. Нагловато посматривая, тот сразу заломил фантастическую цену – пятьдесят карбованцев. Извозчиков нельзя обвинять в незнании психологии человека. Расчет был хитер – какой кавалер перед глазами дамы станет показывать свою скупость! Пришлось согласиться…

Тот воскресный день ничем не отличался от других воскресных дней, разве что жара стояла невыносимая, из-за чего в сердцах многих, особенно приезжих на рынок селян, возникала тревога – не расплавятся ли вдруг часом сусально-золотые маковки Святой Софии. Людей на улицах было немного – подавляющее большинство предпочитало переждать жаркий полдень либо в квартире за тяжелыми, не пропускающими палящие лучи кремовыми шторами, либо в прохладных ресторанах или кафешантанах, попивая через соломинку ледяной лимонад.

- Итак, договорились, – сказал Борис, когда, расплатившись с извозчиком, они шли через худосочный парк, окружавший Мариинский дворец, – ты дожидаешься меня, ну, пожалуй, даже здесь. Если без видимых причин стоять ближе, это вызовет подозрение.

Они остановились. Ирина смотрела на Бориса любяще и вместе с тем сочувственно. Она знала, что впереди ему предстоит сложная задача и чувствовала все нарастающее в груди восхищение выдержкой и готовностью Донского.

- Хорошо, – негромко ответила она на его слова.

- И вот что еще, – говоря, Борис то и дело посматривал на парадный вход во дворец, украшенный колоннами и лепными узорами: мысленно он отчасти уже был там, внутри. – Если так случится, что вдруг подъедет Эйхгорн, найди способ предупредить меня. Обещаешь?

- Обещаю, – одними губами сказала Каховская.

- Ну, тогда, –  Донской, набрав полные легкие воздуха, шумно выдохнул и впервые за весь день его лицо смягчилось улыбкой, –  я пойду. Так! 

Похлопав себя по карманам, он убедился, что блокнот и ручка – обязательные атрибуты настоящего журналиста – на месте.  

- Будь осторожен, –  от всего сердца напутствовала его Ирина.

Ответив улыбкой и морганием глаз, Борис дружески потрепал ее по плечу и, засунув руки в карманы парусиновых белых брюк, зашагал ко входу во дворец.

«Итак, развязность и независимость. Побольше комплиментов и пустой болтовни» –  сам мысленно инструктировал себя он и по своим движениям и выражению лица с удовлетворением замечал, что уже начинает вживаться в роль раскрепощенного нагловатого журналиста.

Фасад Мариинского дворца был обращен к востоку и оттого сейчас, в час еще утренний, сверкал ослепительной белизной.

У входа стояли немецкие гусары и по их измученному виду и красным лицам было понятно, что сегодняшнее яркое солнце им, носящим мохнатые шапки из меха, снимать которые запрещалось на посту под угрозой карцера, особенно не в радость.

Нетрудно представить их разговоры.

- Der Teucl soll den Xerl buserieren![2]

- Проклятая жара! Нас пугали русскими морозами, а мы заживо жаримся в этом пекле!

Потому службу они несли вяло и неохотно, и обратили внимание на Донского лишь постольку, поскольку это было положено и в любую минуту мог появиться командир.

- Документы! – вкладывая свое плохое из-за жары настроение в это слово, на плохом русском языке сказал один из них и зачем-то добавил по-немецки:

- Ihre dokumenten![3]

Борис с равнодушным лицом подал ему паспорт. Придраться было не к чему. Да немцы и не стремились к этому – гусарский майор рассматривал документ вполглаза, лишь бы соблюсти формальность. Он сам открыл перед Донским дверь и тот вошел в неожиданно прохладный и столь же неожиданно темный холл. Здесь была тишина, ходившие люди разговаривали шепотом и только шаги гулко отзывались от мраморных плит пола.

Освоиться Борису стоило каких-то пару-тройку секунд. Он уже собирался двинуться дальше, к шикарной мраморной лестнице, как вдруг сбоку от него и даже как-то немного позади раздался вежливый, но несколько властный мужской голос.

Удивленно обернувшись, Донской встретился взглядом с человеком неопределенной наружности и непонятной профессии.

- Вам куда? – спросил он, незаметно и в то же время внимательно скользя глазами по Борису, словно опытный ювелир, выискивающий изъян у камня.

- В приемную господина фельдмаршала, –  стараясь говорить как можно с большим безразличием, ответил Донской.

- По лестнице до второго этажа и направо, –  произнес на это незнакомец и еще раз проницательно посмотрел на Бориса.

Тот, повернувшись на каблуках лаковых туфель, направился к лестнице, но, шагая, ощущал между лопаток провожающий его пронзительный взгляд странного человека.

По мере приближения к заветной цели на пути Бориса все чаще стали попадаться люди – румянощекие курьеры и немецкие офицеры, спешащие по своим делам. В отличие от холла здесь разговаривали, и разговаривали громко и много. Все чаще слух Донского стал отмечать незнакомую, обточенную немецкую речь.

На него никто не обращал внимания. Всем просто было не до этого. Каждого волновало его собственное дело, и работа здесь, в кабинетах германо-австрийского штаба, шла с чисто немецкой четкостью и слаженностью.

Еще издалека, не видя, естественно, и таблички на двери, Борис понял, что там, впереди, слева – приемная Эйхгорна. Потому что именно в эту дверь заходило больше всего людей, больше всего из нее и выходило, да и шум голосов доносился оттуда необычный.

Так оно и было. Столкнувшись в дверях с немецким майором, Донской вошел внутрь.

Первым, что бросилось ему в глаза, был большой портрет кайзера Вильгельма с его роскошными знаменитыми усами, висевший на стене напротив самой двери. А в остальном ничто более здесь не указывало на то, что это приемная фельдмаршала, обладателя «Пур-ле-Мерит’а, которого знали и вполне обоснованно опасались по всей Европе, вернее, в тех странах, которые находились в состоянии войны с Германской империей.

Народу здесь было много: в основном увешанные орденами и крестами немецкие офицеры и даже генералы, которые сидели на стульях, положив ногу на ногу, и степенно переговаривались.

Но вот девушки, для которых эта комната была постоянным местом работы, были все русские. И это тоже не мог не отметить про себя Борис. Их было трое, и все они сидели за большими и тяжеловесными ореховыми столами-тумбами, отчего их не сразу было заметить. Две из них, не поднимая глаз, печатали что-то на тяжелых штабных «ундервудах», так что только пальчики мелькали, а третья, хмуря брови и стараясь перекричать шум приемной, разговаривала  по телефону-зуммеру, изредка торопливо записывая что-то карандашом на листе бумаги.

На вошедшего Донского никто даже не поднял глаза, и это помогло ему в тот ответственный момент не растеряться и освоиться в суете, царящей в приемной.

Примостившись в углу, откуда он мог наблюдать за всем помещением, Борис принялся разглядывать посетителей и мысленно запоминать на всякий случай расположение предметов и дверей.

Из всего разноголосого гула приемной (а практически все, кто в ней сейчас находился, как уже говорилось, были немцами) родным и понятным был тонкий, но чуточку хрипловатый голос барышни-телефонистки:

- … Что? Еще раз, пожалуйста!.. Значит, нескоро… Хорошо, понятно!

Положив трубку, девушка беглым взглядом обвела присутствующих и устало, лишенным всяких эмоций голосом, сказала одной из машинисток, так что Борис, несмотря на шум, все слышал:

- Лена, скажи господам, чтобы не ждали, потому что его высокопревосходительство вернется только вечером.

Встав и тем самым привлекши внимание ожидающих, машинистка коротко перевела слова телефонистки.

На мгновение шум стих, а потом кто смиренно, кто тихо выражая свое недовольство, присутствующие стали подниматься и медленно покидать приемную.

В итоге через несколько минут в комнате, кроме девушек, осталось всего два-три человека, да и те, похоже, дожидались не фельдмаршала, а документов, которые торопливо допечатывали машинистки.

«Неплохо, –  подумал Борис, –  пока все идет неплохо. Он вернется нескоро, да и людей почти нет».

Его мысли неожиданно прервала та самая девушка-телефонистка.

- Гражданин, –  недовольно и суховато обратилась она к Донскому, –  вам же сказали, его высокопревосходительство вернется вечером. Ну а если вы обладаете терпением ждать до вечера, то вынуждена вас огорчить – вечером фельдмаршал не принимает.

Борис вальяжно подошел к столу, за которым сидела телефонистка, и произнес:

- Я, собственно, не совсем по этой причине. Я журналист, и хотелось бы узнать график работы его высокопревосходительства на предстоящие дни, чтобы взять интервью.

Лицо девушки сразу помягчело. Достав из ящика стола толстый журнал, она поинтересовалась у Бориса, из какой он газеты.

- Из «Вестей», –  небрежно бросил тот.

Телефонистка подняла удивленные глаза на Донского.

- Из «Вестей»? Из каких «Вестей»? – спросила она.

- Из наших, киевских, –  делая вид, что сам удивлен ее вопросом, ответил Борис, в то же время чувствуя неприятный холодок предчувствия.

Глаза девушки расширились еще сильнее и Донской вдруг заметил, что они необычного, серо-зеленого цвета. Неудивительно. В критическую минуту внимание часто концентрируется на чем-то второстепенном.

- Позвольте, гражданин, –  между тем недоуменно сказала телефонистка, –  так вот же ваш коллега из «Вестей», и уже давно здесь.

«Попал!» –  в эту секунду почти явственно услышал Борис голос рядом со своим ухом.

Ноги его сразу же одеревенели, а губы пересохли. Понимая, что все равно это ни к чему, что, стараясь перехитрить других, он сам «сел в лужу», Донской тем не менее мельком взглянул туда, куда указывала удивленная телефонистка. Истинный корреспондент «Вестей», одетый гораздо более стильно и богато, чем он, Борис, стоял у стены, заложив руки назад и, раскачиваясь с носков на каблуки, с интересом разглядывал висевшую карту Украины подробнейшего исполнения.

Осознавая, в какую глупую ситуацию он попал, Борис пытался заставить себя думать, находить выход, но в голове с раздражающим постоянством вертелось одно и то же: «Скандал, скандал!».

А вслед за этим не избежать подозрений, проверки документов, допроса… Да, перспектива, надо сказать, безрадостная.

- Может быть, вы объясните? – раздался голос телефонистки, но теперь в нем было не только удивление, появились и другие нотки – подозрения, о котором только что думал сам Донской.

Теряться было нельзя. Иначе – конец. Тем более, что Борис чувствовал – на него были уставлены взгляды всех, кто находился в приемной.

- Что же вы молчите? – не унималась барышня и как-то по-особому переглянулась со своими товарками – машинистками.

- Ха-ха-ха! – каким-то неимоверным усилием воли Борис заставил себя рассмеяться и с удовлетворением отметил про себя, что это у него получилось неплохо; неплохо в данном случае означало правдоподобно. – Похоже, наш редактор перегрелся из-за этой жары. Даже смешно! Ну что же, извините за беспокойство. Всего хорошего!

Говорить он старался негромко, чтобы вдруг не услышал тот, настоящий корреспондент, который мог разоблачить в нем самозванца, а тогда ему было бы несдобровать. Закончив, Донской, продолжая лучезарно улыбаться, повернулся и неторопливо покинул приемную, а уж в коридоре прибавил шагу, каждую минуту ожидая услышать окрик позади себя. Он все же не мог не отметить, что его слова мало как повлияли на подозрение телефонистки. Впрочем, опасения не сбылись. Борис беспрепятственно спустился по лестнице и вышел из дворца, пройдя мимо того самого странного человека, который остановил его в самом начале. Но по мере угасания тревоги быть разоблаченным нарастала другая тревога, гораздо более глубокая и нескоротечная. Ведь он не сделал ничего – ничего не узнал и добился лишь того, что теперь путь в Мариинский дворец навсегда для него закрылся, а ведь то была единственная возможность узнать о передвижениях фельдмаршала.

Борис был мужчиной. Он дал слово, но не сдержал его, и потому больше всего его мучило то, как он будет смотреть в глаза Ирине.

«Глупец, –  думал он, обращаясь к самому себе, –  лопух, не мог назвать что-нибудь другое, почему бы не сказать, к примеру, житомирских, когда она спросила, из каких я «Вестей»!

Донской шел, не поднимая глаз, чтобы не видеть с надеждой смотревшую на него Каховскую. Какой это будет для нее удар!

Но, приблизившись к тому месту, где его должна была дожидаться Ирина, Борис в растерянности остановился, оторопело вертя головой. Каховской здесь не было. Не было ее и на всем том довольно-таки порядочном пространстве, которое он мог обозреть.

- Вот после и не верь народным мудростям – «Пришла беда – отворяй ворота, –  пробормотал Донской, для которого моментально на второй план отошли все прошлые заботы. – Прелестно! – скептически заключил он и, понимая, что что-то делать все-таки надо, зашагал по аллее к улице.



[1] «Боротьбисты» – партия на Украине в годы гражданской войны. Образовалась в мае 1918 года в результате разрыва с партией эсеров. Название получила от партийной газеты. Руководители Гринько, Елпанский. Любченко и др. Эволюционировала от мелкобуржуазной идеологии к принятию советской власти. В 1920 г. вошла в КП (б)У.

[2] Немецкое ругательство.

[3] Ваши документы (нем.).

Tags: Творчество
Subscribe

  • Безнадёга

    Почти двукратное увеличение уровня бедности, паралич социальной системы, а главное, отсутствие перспектив выхода из кризиса — такова…

  • Алчность, несущая смерть

    В Бишкеке ширится протест против произвола строительных компаний и обслуживающих их интересы чиновников. В погоне за прибылью этот альянс…

  • Одним — борьба за власть, другим — борьба за выживание

    В Киргизии форсированными темпами продолжается конституционная реформа. Референдум может состояться уже 11 апреля, одновременно с местными…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments