Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 18 (Окончание)

* * *

 

Услышав звук бега и обернувшись, увидев запыхавшегося корнета, Мазухин все понял по его лицу – испуганному и взволнованному.

- Разрешите доложить, ваше благородие! – срывающимся голосом произнес Васечкин, приблизившись к Никите. – Второй, что с вами разговаривал, – он, тот самый, с Новониколаевки!

- Ты в этом уверен? Все-таки расстояние – не шаг и не два…

- Голову могу отдать на отсечение, – с жаром проговорил Васечкин и для пущей убедительности стукнул себя кулаком в грудь.

- Так значит Шатров, – прошептал Мазухин и глаза его сверкнули недобрым блеском. – Вот тебе и товарищ… Садись, поедем! – сказал он корнету, ставя ногу на приступку.

 

 

На Васечкина в это время было жалко смотреть.

- То есть как поедем? – в недоумении не двигался он с места.

- А вот так, – усмехнулся Мазухин, – по обычному – стегнем лошадок и…

- Постойте, постойте. А бандита здесь оставить? Он же убежит и ищи его, как ветра в поле. Ваше благородие, арестуем его, а? У нас ведь пистолеты.

Навязчивость корнета пришлась Никите не по вкусу.

- А он возьмет, и «Максим» выкатит или с «Льюисом» наперевес выйдет! Посмотрим, как ты со своим пистолетом гримасничать будешь, – сказал он. – Давай, залазь. Тут отряд нужен. Просто так он в руки не дастся.

Васечкин со вздохом забрался на облучок.

- Куда прикажете?

- К Миргородскому.

- Вот это правильно, господин Мазухин. Николай Мелентьевич знает, как гонять бунтовщиков.

Штабс-капитан думал о другом. Нет, его не мучила совесть – Шатрова ему ничуть не было жалко. Но наличествовало то, что омрачало и осложняло все: Мазухин знал о признательности гетмана Ивану Сергеевичу, некогда спасшему его корпус в степях Буковины. Знал – и боялся перестараться, навлечь гнев Скоропадского. Поэтому и ехал он сейчас к Миргородскому, чтобы на всякий случай сделать все чужими руками, а самому, коли вдруг что, остаться в стороне.

 

* * *

 

Настя мучилась и страдала. Давно, еще со времени смерти матери ей не было так тяжело, как сейчас. И самое страшное для нее было то, что находилась она в полнейшей беспомощности – как птица, которой подрезали крылья. Дядя собственноручно запер Настю в ее комнате – в такой душной и ненавистной особенно сейчас, когда она считала преступлением собственное бездействие. Но девушка была горда и потому терпела.

Временами ею овладевала злость на Шатрова. Почему он молчал? Почему не доверился ей? Ведь она поняла бы и тогда, может, все было бы совсем по-другому.

А что по-другому? Гнев Насти переходил на нее саму, а тревога за Шатрова охватывала ее с новой силой.

- Ведь он даже не знает, какая опасность ему угрожает! – Настя обхватывала голову руками.

Как жаль, что это второй этаж! Какая досада, что прямо под боком – кабинет Николая Мелентьевича!

В тот день Миргородский простудился и не выходил оттуда, а его надсадный тяжелый кашель хорошо был слышен даже через стену.

Хуже нет такого бездействия! И только вера в Шатрова, в его силу – духовную и физическую – немного успокаивала Настю.

… Тик-так… Как медленно движутся стрелки! Можно подумать, они в сговоре с теми, кого она ненавидела сейчас больше всего – Миргородского и Мазухина. Настя в злости отвернулась к окну, увитому зелеными гирляндами плюща.

Окно манит. За ним – свет, свобода… Вдруг – что это? Не дойдя двух шагов до окна, девушка остановилась и про себя отметила то, на что не обращала внимание никогда раньше. Так всегда – в суете обычных дней мы не замечаем элементарного.. А дело все было в том, что едва она поравнялась со шкафом, кашель Николая Мелентьевича из-за стенки сделался отчетливее и громче. Настя прислушалась. Нет, не показалось.

Впрочем, она почти тут же забыла про это, не придала большого значения за мыслями более важными, более тревожными.

Постояв недолго у окна, слепящее солнце из которого грело ей плечи, Настя повернулась, собираясь пойти прилечь, да только судьба распорядилась иначе. Девушка неожиданно услышала голоса, доносившиеся из сада. Они становились все громче, все более знакомыми, и уже через несколько мгновений ее и силой было бы не оторвать от стекла.

Настя поняла, что догадки ее подтверждаются, когда развесистые кроны лип перестали закрывать дорожку, и она разглядела сверху две фуражки – Мазухина и корнета Васечкина, торопящихся к парадному входу.

И как-то сразу нехорошо стало на ее душе, поняла Настя: недоброе несут эти двое, чье появление уже подсознательно стало отождествляться ею со всем плохим, что происходило в последнее время.

Девушка слышала, как две пары тяжелых кованых сапог прогромыхали по ступеням, поднимаясь на второй этаж, как сразу прервался кашель Миргородского, когда раздался торопливый стук в дверь его кабинета.

А что дальше? Как раненая лань металась Настя, не находя себе места. Ведь она знала, чувствовала, что там решается судьба самого дорогого ей человека, оттого и ее судьба!

И вдруг – шкаф... Она вспомнила о нем совершенно случайно, просто взгляд упал – тот самый шкаф, около которого так хорошо был слышен кашель Миргородского. Искорка надежды прожгла мрак безысходности.

Бросившись к тому самому месту, Настя, неизвестно откуда найдя в себе совсем неженскую силу, сдвинула шкаф и провела рукой по стене – и правда, слух не обманул ее! кирпич уступал здесь место простой деревянной перегородке. И главное – голоса, голоса! Потеряв от волнения дыхание, девушка прислушалась, как будто от них сейчас зависела вся ее жизнь.

* * *

В тот день в планы Миргородского не входили какие бы то ни было встречи. О том, что Мазухин справится со своей задачей так быстро, он, конечно, не предполагал и даже не думал.

Как уже говорилось, Николай Мелентьевич простудился. Следует сказать, что вообще болел он редко, разве что, бывает, в дождливый вечер заноет застарелая рана, но втайне немного он даже любил это дело, ибо частенько только именно во время болезни руки доходят до того, о чем в обычные будни и не вспоминаешь.

Укутавшись в клетчатый плед, Миргородский сидел в том самом громадном кресле неизвестного завода, в котором даже он со своим богатырским телом и львиной гривой казался маленьким и незаметным. По своей привычке помещик сидел у стола и наблюдательный взгляд, проникши он сейчас в кабинет, отметил бы, что сегодня Николай Мелентьевич отпер и выдвинул именно тот ящик, который всегда находился под замком. Причина несложна в разгадке. Просто Миргородский был в тот день болен...

В руке у него был тонкий шелковый платок, а рядом, на столе, в коробочках лежали награды, которые он и освобождал от скопившейся пыли, а, скорее, просто достал полюбоваться, вспомнить военную молодость...

В косых лучах солнца, проникавших в кабинет, сверкали и искрились ордена –Станислава с мечами II степени, красной эмалью отливал анненский крест на черно-золотой георгиевской ленте. Но особенной гордостью Миргородского были два георгиевских креста – простенькие на вид, но необычайно почетные. Это были знаки отличия, добытые Николаем Мелентьевичем в трех войнах – во 2-й ахалтекинской экспедиции под командованием знаменитого Скобелева, в русско-японской и германской, в которой он командовал полком, но уже в сентябре 14-го был ранен и больше не вернулся в строй. Тогда-то, на Юго-Западном фронте, в самом начале войны судьба и свела его с нестарым командующим кавказской кавалерийское дивизии Скоропадским – тогда еще простым генерал-майором.

Рядом с орденами легли погоны подполковника с двумя продольными просветами и тремя звездами – небогато для такого возраста, но, может быть, поэтому Миргородский и решил выйти в отставку...

В этот неподходящий момент воспоминаний и ностальгии и прозвучал стук в дверь.

- Заходите! – с трудом повернувшись к двери, прохрипел помещик и в последний раз, словно бы прощаясь, взглянул на награды.

- Разрешите? – привычным движением кончиками пальцев коснувшись околыша, появился на пороге Мазухин. Корнет Васечкин остался в коридоре, правильно усвоив училищную истину слишком часто не попадаться на глаза начальству.

- Что, результаты? – сразу ожил Миргородский, одной рукой отстраняя плед, а другой опираясь, чтобы встать.

- Так точно, Николай Мелентьевич, – взволнованно ответил штабс-капитан.

- Тэк-с.

Стесняясь своих домашних тапочек, помещик прошаркал к окну и одернул тяжелые бархатные шторы.

         - Докладывайте.

- Он найден, – кратко отозвался Мазухин и, сняв фуражку, пригладил свои набриолиненные волосы, зачесанные на прямой пробор.

  Николай Мелентьевич прочистил горло недоверчивым кряхтеньем.

- Вы уверены? Здесь нет никакой ошибки? Глядите, все это дело становится тем более серьезным, что возвращение Махно подтверждается. В Воскресенке наверняка не без его ведома произошло нападение на немецкий отряд.

- Вы можете мне поверить. За правду я ручаюсь головой.

          - Хм... Кстати, этот бандит и вправду встречался с моей племянницей?

Не ждавший такого вопроса Мазухин ответил нехотя, с растяжкой. Ему не очень-то приятно было говорить об этом.

- Гм… Да, вправду. Но смею вас уверить, Николай Мелентьевич, что вы верно употребили это слово в прошедшем времени – встречался.

- Ну, это уж само собой, – улыбнулся Миргородский. – Уж теперь-то мы его не выпустим из рук. Козьма Прутков и так знаменит. Не будет хуже, если в нашем случае его поговорка «Что имеем – не храним, потерявши – плачем» окажется всего лишь красивым набором слов... Вы арестовали его?

Никита замялся, в душе испытывая лишь одно облегчение – что корнета, ратовавшего за немедленный арест, сейчас здесь не было.

- Я не нашел нужным делать это, – глядя вбок, ответил он. – Преступник все равно ни о чем не подозревает, а мне не хотелось подвергать лишнему риску жизнь корнета, да и его самого... Как-никак, птица крупная. Я оттого и приехал сразу к вам, чтобы просить небольшой отряд.

Трудностей, о которых подумывал Мазухин, не возникло. Миргородский не был против.

- Что ж, это можно, – неопределенно сказал помещик, большим желтым пальцем набивая табак в трубку - дорогую, с вырезанными фигурками и с дарственной надписью. – Кстати, я все жду и жду, когда же вы изволите назвать мне имя бандита.

Наверное, правильно подмечено некоторыми мыслителями, что внутри человека, как бы испорчен он ни был, пусть в самой глубине, пусть почти невидимые крупицы, но остается что-то человеческое, незагаженное, часто и проявляющееся именно в таких, переломных моментах. Так, к его собственному удивлению, дрогнул и голос Мазухина, прозвучал как-то неестественно, когда он отвечал на слова Миргородского.

         - Его фамилия Шатров, Иван Сергеевич, артиллерист и штабс-капитан.

- Шатров? – удивился Николай Мелентьевич и даже отложил трубку на стол. – Я знал одного здешнего Шатрова, участника японской...

         - Это его сын, – перебил Мазухин.

- Сын... Кха!... Сын. Никогда бы не подумал, что у храброго офицера сын станет карбонарием! Да, молодежь пошла нынче не та... не та, – Миргородский покачал головой. – Кстати, вы, я слышал, тоже артиллерист. Этот... э-э... Шатров, случайно вам не знаком? Насколько я припоминаю Сергея Ивановича, по возрасту его возможный сын был бы вашим ровесником. Нет?

         - Нет..., – отвел глаза Никита и снова ощутил в груди неприятный холодок.

- Ну, хорошо, – ничего не заметив, проговорил Миргородский. – Поговорим лучше об отряде, который вы просите. Завтрашний полдень вас устроит?.. Отлично. За это время, думаю, удастся собрать человек десять из моих соседей, с кем мы... кхе-кхе... немало дел натворили этой весной. Итак, в полдень завтра я вас жду здесь. Хоть меня и одолел треклятый кашель, я с вашего позволения тоже приму участие в облаве.

Более того, что сказал Миргородский, Мазухину и не требовалось. Поблагодарив, он козырнул и круто повернулся к двери.

- Шатров... э-км! – оставшись один, откашлялся Николай Мелентьевич. – Шатров... Интересно...

Tags: Творчество
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments