Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 16 (Начало)

Глава 16

 

Нежданная встреча с Настей и Шатровым сильно попортила настроение Никиты Мазухина, да и к тому же еще вызвала зубную боль.

Морщась, не отвечая на приветствия и хлопая дверьми, он заперся в своем кабинете для обдумывания внезапно совершенного им открытия. Вид гор пыльных папок и дел, в беспорядке громоздившихся на столе в ожидании своей очереди, никак не давал ему сосредоточиться, поэтому Мазухин одним движением скинул их на пол и локтями навалился на лакированный массивный стол.

Никита имел привычку (и она особенно четко проявлялась в критических ситуациях, каковой, несомненно, была и сегодняшняя встреча) рассуждать вслух.

– Ишь ты, птенчик, куда пробился! – не скрывая зависти, ибо зачем что-то скрывать наедине с самим собой, говорил он, живо представляя холодно-насмешливую улыбку Шатрова. В тот момент Мазухин искренне, всем сердцем ненавидел Ивана Сергеевича, но в то же время не мог не признать и своих промахов.

– Однако это довольно глупо для вартового начальника, – кусая ногти, рассуждал он. – Прекрасно зная, что в этих краях находится его имение, все же можно было догадаться, увидев его в поезде, что он едет сюда.

Некоторое время Мазухин молча ругал себя за недальновидность, но гложущая зависть и досада очень скоро взяли верх.

– Я считал Ваньку глупым чудиком, – продолжал Никита, – я ведь просто был уверен, что его дурацкие нормы, так сказать, морали, не дадут ему ничего добиться в жизни. И что теперь? Какую кралю отхватил, а! Прямо оперетта какая-то! Хотя…

Мазухин встал со стула и пару раз прошелся по кабинету, с недовольным видом разминая ноги в тяжелых и жарких сапогах. Хоть сапоги и были дорогие, тимофеевские, со шпорами савельевских заводов, Мазухин все не мог забыть свои удобные легкие шевровые ботинки с лакированным носками, в которых он, пользуясь свободной адъютантской жизнью, частенько щеголял по Киеву.

– Хотя, если Миргородский ничего не знает, не все потеряно.

Вслед за этим он присел на край стола и, закурив папиросу, задумался. Да и было отчего. Если говорить шахматным языком, партия им продумана была до мелочей, равно как и все будущие шаги. Однако – тут Мазухин сам усмехнулся собственной мысли - нашелся более опытный гроссмейстер. А ведь как мечтал честолюбивый штабс-капитан породниться с домом Миргородских! Потушив недокуренную сигарету прямо о стол, Мазухин нажал звонок, вызывая Катерину Федоровну – машинистку, выполнявшую к тому же работу секретаря. Нажал – и тут же отвернулся к окну. Катерина Федоровна, как женщина довольно невыразительная, вечно хмурая и давно перешагнувшая ступень бальзаковского возраста, вызывала у Мазухина неподдельное отвращение.

– Пригласите корнета Васечкина, – бросил Никита, когда машинистка открыла дверь.

После того, как ратные труды Миргородского, ординарцем у которого и служил корнет, закончились, и в волости не осталось ни одного большевика или партизана, Васечкин был передан в полное распоряжение начальника александровской варты и отныне выполнял разные, но по большей части мелкие поручения – разносил по Александровску письма и записки начальника, занимался корреспонденцией Мазухина, иногда, впрочем, помогая даже вести некоторые дела. Однако главной задачей молодого корнета было всеми честными и нечестными путями доставать для своего патрона билеты в театр и разносить по разным адресам приглашения, а порой и цветы. Что поделать, если Мазухин стремился прослыть человеком приятным во всех отношениях, а щедрость (хотя Никита и осуществлял ее скрепя сердце) была кратчайшей дорогой к уважению.

Не успел Мазухин и глазом моргнуть, как дверь снова распахнулась и на пороге возникла невысокая фигурка Васечкина, чьи волосы были по-мальчишески коротко выстрижены. Несколько мгновений глаза корнета растерянно бегали – в висевшем в кабинете папиросном дыму он не сразу увидел Мазухина, а когда, наконец, обнаружил того стоящим у окна, моментально вытянулся, что говорится, в струнку, распластал руки по швам и щелкнул каблуками.

– Ваше благородие! – с юношеской торжественностью отрапортовал он. – Корнет Васечкин по вашему приказанию прибыл.

Не успел Васечкин произнести слово, как его лицо явно не по уставу скривилось и послышалось хотя и приглушенное, но явственное чихание: такова была реакция неопытного за своей молодостью корнета на едкий сизый дым.

– Прошу простить! – сконфуженно пролепетал он, шмыгнув носом.

Мазухин, которого в тот момент занимали свои мысли, махнул рукой в знак пустячности случившегося. Ободренный Васечкин порылся в висевшем на его боку кожаном планшете и достал довольно толстую папку – одно из дел.

Мазухин наморщился, чего Васечкин не заметил и стал торопливо говорить, будучи непритворно  уверенным, что это интересует начальника.

– Вот, ваше благородие, как вы просили. Я собрал вместе, систематизировал все, что касается Махно и особенно того спасшего его негодяя. Здесь все это есть. Вот, глядите…

Корнет не успел закончить фразу. В ту самую секунду Мазухин, подойдя к нему, взял из рук опешившего Васечкина папку и, даже не взглянув на нее, положил в самый нижний ящик стола.

– Какой Махно, какой спаситель, когда тут дела поважнее? – обращаясь больше к себе самому, в сердцах пробурчал он и повернулся к корнету. – А вас, Васечкин, я пригласил вовсе не для того.

Корнет виновато опустил глаза. К сожалению, подобные оплошки были слишком часты в его службе, отчего сильнее всего на свете Васечкин боялся заслужить недовольство начальника.

– Вот что, корнет, – тем временем сказал Мазухин, – до сих пор вы выполняли обязанности одного из моих помощников. Отныне я поручаю вам серьезное дело.

Васечкин радостно встрепенулся, в надежде исправить свои прежние промахи.

– Насколько я знаю, – продолжал Никита, – вы вхожи в дом Миргородского. Там вас знают, там вам доверяют. Тем легче будет вам справиться с моим заданием. А задача следующая – следить за каждым шагом Анастасии Каховской. Вам ясно?

– Но, – попробовал возразить Васечкин, – Николай Мелентьевич… согласен ли он?

– Не забывайте, корнет, – оборвал его Мазухин, – вы служите у меня. Итак?

– Приказ понял, ваше благородие.

– Прекрасно, тогда и выполняйте, – Никита удовлетворенно потер руки. – И особенно будьте внимательны при встречах Каховской с различными людьми, особенно мужчинами.

– Есть, ваше благородие!

– В поместье поедете завтра же. Я напишу письмо Николаю Мелентьевичу. Вы свободны.

После пары необходимых по уставу движений Васечкин покинул кабинет.

Весь последующий день Мазухин не находил себе места – уязвленное самолюбие давало о себе знать, и даже когда ему было доложено, что прискакал нарочный со срочным известием, он лишь после долгих колебаний согласился принять его.

На словах нарочный, которого в Александровск послал начальник гуляйпольской волостной варты, ничего не передал, зато вручил Мазухину какой-то помятый лист бумаги, на котором вкривь и вкось, наверняка крестьянской рукой были начертаны со множеством ошибок и клякс строчки.

– Что это? – брезгливо взяв лист двумя пальцами, недовольно спросил Мазухин. – Где вы это откопали?

– Не могу знать, ваше благородие, – отвечал нарочный. – Мне был приказ лишь передать его вам.

– Хорошо, ступайте.

Оставшись один, Мазухин с трудом заставил себя сесть за разбор каракулей. Но первое же предложение изменило его скептическое отношение: бумага заинтересовала и даже взволновала Мазухина. Поэтому неудивительно, что все дальнейшее чтение проходило не про себя, а вслух.

«Прочитай и передай другому.

Товарищи, после двух с половиной месяцев моего скитания по революционной России я возвратился снова к вам, чтобы совместно заняться делом изгнания власти гетмана Скоропадского и недопущением на его место никакой другой власти. Общими усилиями мы займемся организацией этого великого дела. Общими усилиями займемся разрушением рабского строя, чтобы вступить самим и ввести других наших братьев на путь нового строя. Организуем его на началах свободной общественности, содержание которой позволит всему не эксплуатирующему чужого труда населению жить свободно и независимо от государства и его чиновников, хотя бы и красных, и строить всю свою социально-общественную жизнь совершенно самостоятельно у себя на местах, в своей среде. Во имя этого великого дела я поспешил возвратиться в свой родной революционный район, к вам. Так будем же работать, товарищи, во имя возрождения на нашей земле, в нашей крестьянской и рабочей среде настоящей украинской революции, которая с первых своих дней взяла здоровое направление в сторону полного уничтожения немецко-гетманской власти и ее опоры – помещиков и кулаков.

Да здравствует наше крестьянское и рабочее объединение!

Да здравствуют наши подсобные силы – бескорытсная трудовая интеллигенция!

Да здравствует Украинская Социальная Революция!

Ваш Нестор Иванович.

 

4 июля 1918 года»[1].

Мазухин оторвал глаза от письма. Его сердце учащенно билось.

– Черт! – пробормотал он. – И угораздило же его вернуться как раз в такое время!

Еще раз взглянув на лист бумаги, Мазухин увидел, что ниже неаккуратных строк письма, которое, судя по всему, переписывали и передавали из рук в руки сами крестьяне, стояла короткая приписка командира гуляйпольского отряда вартовцев, и приславшего через нарочного письмо.

«Как видите, господин Мазухин, – размашистым почерком писал тот, – Махно, столько времени будораживший весь наш округ, вернулся. В свое время старая уездная администрация смотрела на все творимые им бесчинства сквозь пальцы. Нынче же необходимо принять все меры по немедленной физической ликвидации, – слово «физической» было подчеркнуто жирной линией, – бунтовщика. С вашего позволения я приму к этому все меры. И сделать это надо тем скорее, что любое промедление может быть опасным, ибо весть о возвращении Махно уже облетела всю волость и взбудоражила мужиков, которые передают друг другу письмо и шепчутся о скором восстании. Честь имею!

Начальник гуляйпольской волостной варты подпоручик Жупайло».

 

 Дочитав до конца, Мазухин с раздражением отбросил письмо и схватился за щеку – зуб его заныл с новой силой. Да, причин для того, чтобы выйти из себя, за один сегодняшний день было предостаточно. С одной стороны – Шатров, с другой – Махно. Последнее особенно угнетало штабс-капитана. Дело заключалось в том, что за почти три месяца своего пребывания на довольно высоком посту начальника Александровской варты Мазухин практически не занимался положенной ему по должности работой. В кабинете его почти не видели: все свое время он проводил между поездками в имение Миргородского и посещением театров и наиболее влиятельных семейств Александровска. Поэтому нет ничего странного в той неприязни, какую вызвала у Мазухина вдруг свалившаяся на него необходимость взяться за дело. Да еще и какое! За время своего обретания здесь он успел наслушаться о хитрости и силе Махно и его сподвижников, и поэтому (надо сказать, весьма справедливо) полагал, что о спокойной жизни, когда где-то неподалеку находится Нестор Иванович, придется забыть.

Никита Мазухин не любил трудностей, он просто не привык к ним. И сейчас, когда ему не удавалось найти выход, даже хоть какое-нибудь утешение, Никита достал из шкафа немалых размеров штоф шустовского коньяка (что в последнее время он делал не так уже редко) и налил себе полный стакан. Настроение у него было отвратительное, а это значило, что весь грядущий вечер Мазухин проведет один, наедине со ставшим ему одним из лучших друзей штофом, дабы и своим собственным примером подтвердить давнюю озорную, но весьма бьющую в цель перефразировку чина – «шнапс-капитан».

 

По своей природе Иван Сергеевич Шатров был человеком довольно наблюдательным, однако, даже и не имея столь полезного качества, он мог бы без труда заметить некоторую перемену, случившуюся с Ефимом Клешней. Со старым денщиком в последние дни и вправду происходило что-то не совсем обычное, и началось все после того, как он на несколько дней ездил погостить к своему брату в Рождественку.

Шатров неплохо знал Ефима, и прекрасно видел, что его терзает какая-то тайна, которую он, впрочем, раскрыть отчего-то не может.

Можно было обойтись и без совместного поедания пуда соли, чтобы понять: пытки страшнее этой для Клешни выдумать было бы сложно. Он не находил себе места, терзал себя нещадным образом. Пару раз Ефим уже раскрывал рот, чтобы все рассказать, но пересиливал себя и, закрыв его ладонями, лишь только мучительно мычал.

Первоначально странное поведение Клешни несколько даже забавляло Ивана Сергеевича, но терпение человека не безгранично, и поэтому спустя несколько дней, не выдержав постоянных мучений Ефима, Шатров прямо спросил – что же все-таки случилось.

Ефим долго не отвечал, тоскливо вздыхая, а затем, положив руку на плечо Ивана Сергеевича, сказал:

– Рад бы ответить, да не могу. Поклялся я, перед родным братом поклялся.

Слова его звучали с такой неизъяснимой печалью, что Шатров, которому стало искренне жаль связанного клятвой Ефима, на время оставил свои расспросы. Но однажды произошло то, что заставило поволноваться и самого Ивана Сергеевича.

За время своей жизни в Киеве и особенно службы на фронте Шатров привык к самостоятельности, и поэтому не гнушался обыкновенной работы по дому. Ефим в тот раз задержался в саду и Шатров, который каждый вечер чистил одежду, взял и его пиджак. И то ли он довольно сильно встряхнул его, то ли нечаянно перевернул, да только вдруг из внутреннего кармана пиджака на пол упала сложенная в несколько раз бумага.

Несомненно, Шатров не имел какой-нибудь худой мысли, но он совершенно машинально поднял и развернул лист. Увиденное поразило его не меньше, чем Никиту Мазухина, ибо это было ни что иное, как воззвание вернувшегося Махно. Ладно с ним – с Махно. Иван Сергеевич и так был почти уверен, что рано или поздно Нестор Иванович возвратиться на Украину. Но откуда же письмо очутилось у Ефима Клешни? Шатрову не понадобилось долгих размышлений, чтобы связать это неожиданное открытие с необычным в последнее время поведением Ефима. Ведь говорил же он о некой тайне, о неразглашении которой поклялся брату. Тогда причем здесь брат?

Иван Сергеевич окончательно запутался. Первым его желанием явилось немедленно выпытать все у старика, но в следующую же секунду он решил поступить иначе – по возможности самому докопаться до истины. К тому же Шатрова не могла не мучить совесть, если бы он все-таки обратился к Клешне – во-первых, по большому счету, он не имел права читать пресловутое воззвание, а, во-вторых, разве мог Иван Сергеевич хладнокровно поставить почти родного ему человека в столь тяжелое положение, вынудить его нарушить клятву? Нет, Шатров не был в состоянии это сделать, отчего и положил бумажку не прежнее место – обратно в карман.

Но успокоить свои мысли Иван Сергеевич после узнанного тем не менее не смог, и весь вечер думал об одном – о возвращении Махно.

На следующий день у Шатрова была запланирована встреча с Настей – пусть и после совсем короткого расставанья, но долгожданная и желанная, несмотря ни на что. Однако в связи с известным читателю поворотом событий он решил внести в распорядок дня некоторые изменения. Когда они договаривались о встрече, Настя предложила Шатрову составить ей компанию и посетить Новониколаевку – девушка хотела на тамошнем базаре присмотреть себе ткань на платье. Но в тот день Иван Сергеевич не дал определенного ответа. Надо сказать, что Шатров вообще избегал людных мест после той памятной встречи с карательным отрядом Миргородского, когда с десяток человек видели его рядом с Махно и, без сомнения, могли бы опознать. Теперь же он пересилил свою осторожность, на что были две причины. Первая, и самая главная, заключалась в желании Шатрова послушать, не говорят ли чего сельчане о приезде «гуляйпольского черта», как шепотом называли Нестора Махно. А вот вторая может показаться более чем необычной: Иван Сергеевич хотел найти работу. Впрочем, разбираясь в его характере, можно посмотреть на это по-другому. Нет, деньги у Шатрова были. Наследство дяди и собственные, еще киевские сбережения, позволили бы ему и Ефиму сносно существовать еще длительное время.

Но безделье, в котором Иван Сергеевич находился вот уже несколько месяцев, угнетало его все больше, потому что всю сознательную жизнь не было для Шатрова наказания более жестокого, чем вынужденная бездеятельность. В положении, каком находилась Украина в то время, и, в частности, Екатеринославская губерния, работы, кроме как идти батраком к возвращавшимся помещикам и колонистам, найти было практически невозможно. И все же Шатров не оставлял надежды. Деньги его не интересовали – лишь бы найти дело, лишь бы хоть каким-то образом приносить пользу людям.



[1] Письмо подлинное

Tags: Творчество
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments