Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 15.

 

Глава 15

 

Так как приглашение Нольского было адресовано только Ирине, решили, что Борис подождет ее у подъезда, а в случае, если в течение получаса она не вернется, он поднимется вслед за Каховской в ту самую квартиру номер 26 – главную конспиративную базу левоэсеровского подполья в Киеве. Да и на это Ирина со всей ее независимостью и храбростью согласилась не сразу.

– Ну, договорились, – сказал Борис и девушка вошла в дом.

После шумной улицы тишина подъезда казалась особо отчетливой. Поднимаясь в темноте по вонючей лестнице, Каховская не чувствовала волнения, скорее наоборот, осознание того, что вот сейчас, может статься, и решится судьба главного составляющего смысл последних месяцев ее жизни, вселяло в нее бодрость.

А вот и заветная дверь с полустертым номерным знаком – обычная, местами обшарпанная дверь, ничем не отличавшаяся от других. На лестничной площадке верхнего, пятого этажа, она была единственной. Звонка на двери не было, поэтому Ирине пришлось постучать. Похоже, судьбе угодно было испытать ее терпение, потому что ни после этого, ни после того, как она стучала снова и снова – громче и настойчивей – дверь никто не открывал. Конечно, досадно, но что поделаешь? Похоже, в квартире действительно никого не было. Каховская уже сделала шаг, чтобы спуститься вниз – к Борису, но какая-то сила заставила ее снова развернуться и словно сама подняла руку девушки.

Под напором руки дверь, к настоящему изумлению Ирины, подалась. Это было уже, мягко говоря, довольно странным, и девушка впервые, независимо от воли, ощутила некоторый холодок в груди. Но таким уж обладала она характером – презрев опасения, Каховская решительно шагнула вперед.

Темный, узкий, какие не редкость в схожих домах, коридор встретил ее кислым капустным запахом. Следов спокойного семейного быта и уюта здесь наблюдалось и в помине – все было захламлено и беспорядочно завалено какими-то коробками.

Настоящий романтик своего подпольного партийного дела, Борис, пока они шли на Левашевскую – 26, подробно описывал ей расположение комнат в этой квартире. Ирина, насколько она помнила, почти не слушала его, не принимая всерьез слова Донского.

Но сейчас она во многом оценила бдительность друга, потому что, не успела Ирина сделать во мгле коридора и нескольких осторожных шагов, как неожиданно громко раздавшийся голос из кухни заставил ее замереть и призвать на помощь всю свою выдержку и спокойствие.

Как она поняла уже в следующие секунды, разговаривали двое, причем один голос – тот самый, который Ирина услышала первым, принадлежал, несомненно, Нольскому. Девушка узнала его по характерной грассировке. Второй же голос поразил ее своей наприятной простуженной сиплостью.

– Времени мало, – говорил Нольский с пренебрежительным высокомерием, – с минуты на минуту она должна прийти.

– Недурненькая бабенка, – усмехнулся сиплый, – вчера я видел ее в «Максиме».

– Твое мнение сейчас не играет никакого значения. Не забывай, что деньги у тебя почти в кармане.

– Нет, все равно не понимаю я тебя, Борька, – в это время послышался звук наливаемой в стакан жидкости. – Власти тебя любят, деньжата у тебя водятся, на кой черт тебе еще от бабы молодой избавляться?

– Помолчи! Не твое дело! – огрызнулся Нольский. – Эта выскочка может нам все испортить, мать ее! Убить фельдмаршала! Да Степняк мне этого не простит, на вертеле поджарит. Ты пойми: пока мне доверяет охранка, а после этого меня, да и тебя тоже в бараний рог скрутят. Такие фанатички мне знакомы – они ни перед чем не остановятся для достижения цели, поэтому и Каховская для нас будет не опасна лишь тогда, когда ее не будет в живых. Как говорится, мертвые не кусаются.

– Хорошо, – сиплый хлопнул ладонью по столу так, что зазвенели стаканы. – Но уговор помни – за девку прошу полторы тыщи.

– По рукам, – без особого энтузиазма согласился Нольский. – Э, да ты перестань пить, дурак, тут дело серьезное, с пьяных глаз промажешь. Она вот-вот придет.

Поняв весь смысл услышанных ее страшных слов, Ирина почувствовала, как у нее темнеет в глазах. Чтобы не вскрикнуть, она до боли прикусила руку. Буквально в нескольких шагах от нее сидели люди, желавшие ее смерти, но девушка ничего не могла сделать с собой: ноги ее словно одеревенели, как в кошмарном сне.

Она была не в состоянии сдвинуться с места. Каховская жестоко ругала себя за такую беспомощность, которая могла привести к смерти – глупой и отвратительной.

Многим известно, что очень часто в самые критические моменты у человека вдруг появляется как бы второе дыхание, вселяющее в казалось бы совсем отчаявшегося человека свежие силы, помогающие выстоять, поднять голову, спасти, наконец, свою жизнь.

Так случилось и с Ириной. В минуту, когда ее жизнь, откровенно говоря, висела на волоске, она сумела одолеть собственную слабость. Придерживаясь рукой за стену, осторожно и медленно передвигая ноги. Чтобы не дай бог ничего не задеть и не поднять шум, Каховская наконец прошла этот злосчастный коридор и вышла в подъезд. И даже когда она спускалась по лестнице, в ее ушах все звучали те зловещие, с неприкрытой ненавистью слова Нольского, а воображение девушки рисовало его жестокую усмешку.

В жизни Ирины было много потрясений, непонаслышке знала она и ту боль, которую переживает человек, от которого отворачиваются друзья, но то, что пережила она в минуты, когда ненароком подслушала роковой разговор, было для девушки ударом слишком сильным. И, как ни странно, во многом связано это было не с тем, что она собственными ушами слышала слова о необходимости ее убийства, а то, что Нольский – этот человек, на котором все последние годы и держалось левоэсеровское подполье, оказался провокатором, какими были и недавней памяти Евно Азеф и Дмитрий (Мордка Гершов) Багров. Теперь во многом становились понятны и те обыски, аресты и разоблачения, в последнее время настигавшие членов партии, сколь бы хорошо ни были они законспирированы!

Ирина, сравнительно легко и быстро спускаясь, преодолела пять этажей, но едва она оказалась на улице, в сравнительной безопасности, как силы оставили ее.

– Ира, что с тобой? – обеспокоенный бледным видом Каховской, торопливо спросил Борис.

– Ничего. Пойдем, – ответила Ирина и сама первой зашагала по мостовой, ей хотелось как можно быстрее покинуть это место, оставить позади этот дом, эту улицу.

Донской шел рядом. Безусловно, его волновала резкая перемена, происшедшая с Каховской после посещения ею Нольского. Он, конечно, догадывался, что там случилось нечто, и вызвавшее тревожившую его перемену. Однако он молчал, ничего не спрашивая, не произнося ни слова. Борис знал, что Ирина сама все расскажет, когда сможет, когда посчитает нужным это сделать.

Между тем они свернули на Александровскую – там, где лоточники занимали тогда почти весь перекресток – но тут же вынуждены были прижаться к самому краю улицы, ибо здесь в те минуты происходило что-то исключительное. Что именно – сначала для Бориса и Ирины оставалось тайной. По краям тротуаров, оставляя пешеходам лишь узкий проход у самых стен домов, на расстоянии примерно десяти шагов друг от друга выстроились шеренги немецких ландштурмистов в касках и с винтовками.

На тротуарах скопилось много любопытных, так что идти дальше означала продираться через эту плотную толпу народа. Поэтому Ирина с Борисом решили остановиться и подождать, пока то самое, непонятное им, что должно было произойти здесь, не завершится. Они оказались в удобном месте, откуда была видна вдаль вся улица.

Похоже, собравшиеся люди и сами не знали, что же здесь все-таки будет, но прошло некоторое время, как между ними пронесся приглушенный шум. Причину этого оживления поняли и Борис с Ириной, когда в другом конце улицы они увидели довольно большую группу людей, двигавшихся, судя по всему, именно сюда. Сперва разобрать, что это за группа, из кого она состоит, не представлялось возможным, но по мере ее приближения к тому месту, где сейчас стояли Донской и Каховская, многое становилось понятным. Впрочем, мало в кого это открытие вселило радость. Сначала все разглядели всадников – немецких улан. Узнать их было нетрудно по характерным шапкам со шнурами. Но вскоре открылось и другое. Немецкие уланы образовывали лишь растянутый вдоль улицы прямоугольник, точнее, его периметр. В центре же геометрической фигуры шагало человек пятнадцать. У многих при их виде сжалось сердце – это были обычные люди, но люди измученные, истощенные, многие в разорванных рубахах и гимнастерках, с кровоподтеками на лицах. Догадаться было несложно – то были арестанты, вся вина которых заключалась лишь в том, что они сражались или боролись против оккупантов, против их прислужников из числа украинцев.

 – На допрос ведут, – негромко предположил кто-то.

Неожиданное и страшное зрелище так поразило находившихся здесь простых прохожих, что почти никто не заметил, как в это время совсем недалеко – на перекрестке Левашовской и Александровской остановился серебристый бенц. Оттуда, одергивая мундир и поправляя пенсне, в сопровождении адъютанта вышел никто иной, как фельдмаршал фон Эйхгорн. По-наполеоновски сложив руки, он с любопытством сам стал наблюдать за происходящим.

В первые минуты, когда скорбная процессия приближалась к ним, Ирина почти не обращала внимания ни на арестантов, ни на конвоиров из числа немецких кавалеристов. Понять девушку можно – после пережитого и узнанного только что она никак не могла прийти в себя. Все мысли Каховской были об этом, и ни о чем другом она просто не была в состоянии думать. Но вдруг…

Борис и Ирина стояли очень близко друг к другу – плечом к плечу, поэтому Донской не мог не заметить, как Каховская внезапно вздрогнула. Да и лицо ее стало еще бледнее.

– Что случилось, Ира? – спросил Борис, которого, конечно, не могло не встревожить уже вторая за столь короткое время необычная с ней перемена.

– Смотри… там Максим! – дрожащим голосом прошептала Ирина.

Она довольно часто рассказывала Борису об этом пареньке – ее товарище, в свое время очень много сделавшем для нее, оттого Донской сразу понял, кого имеет в виду девушка. Сейчас он был среди тех арестованных, кого под строгим и жестким конвоем вели по Александровской. Немного поискав глазами, увидел его и Борис, представлявший Максима по рассказам Ирины.

Юноша шел с заложенными назад руками, в грязной и порванной косоворотке, но его походка, его взгляд были все теми же гордыми, несмирившимися, как и тогда, в поезде.

С этого момента и Борис, и Ирина наблюдали только за Максимом и могли увидеть то, что не видели другие: определенно, он вел себя как-то немного странно – часто бросал быстрый взгляд то в одну, то в другую сторону. Каховская и Донской уяснили, что он следит за немецкими конвоирами.

Все, что произошло после, было таким неожиданным, таким быстрым, что многие, кто находился здесь в тот момент, не смогли даже опомниться. Когда от приближающейся колонны до собравшихся зевак осталось не такое уж большое расстояние, Максим вдруг резко метнулся в просвет между двумя лошадьми улан, и бросился вперед по улице.

– Господи! – это слово Каховская произнесла почти неслышно, как дыхание.

Максиму повезло. Конвоиры, успокаивая взбудораженных остальных арестантов, не сразу поскакали за ним в погоню. Ничего не смогли сделать и шеренги ландштурмистов, стоявших вдоль улицы. Солдаты не решались открывать стрельбу. На узкой улице образовалась сутолока и страшная неразбериха, что Максиму было только на руку.

До Левашовской, где можно было легко затеряться среди народа, оставалось всего ничего. И Максим уже почти добежал до перекрестка, как вдруг случилось то, что не ожидал никто. Юноша вдруг встретился взглядом с Ириной. В его глазах выразилось изумление, и он на секунду замешкался. Но это промедление, каким бы коротким оно ни было, сыграло роковую роль. Его хватило на то, чтобы ранее никем не замеченный фельдмаршал быстро вынул из кобуры маузер и вплотную подошел к Максиму. Эйхгорн стрелял почти в упор, даже не целясь, хладнокровно, с жестоким спокойствием. Один за другим, четко и размеренно, прогремело три выстрела. Испуганная толпа отхлынула к стенам домов, а посреди улицы, в луже крови остался лежать свободолюбивый парень. В его продолжавших оставаться открытыми глазах была все та же легкая усмешка, что и при жизни. Но он был мертв.

Мельком посмотрев на тело, Эйхгорн ядовито ухмыльнулся и, обругав конвоиров и ландштурмистов за упущение, приказал им немедленно продолжать путь, а сам вернулся к своему автомобилю.

В момент молниеносной расправы Каховская едва не лишилась чувств, но она выстояла, и сейчас находилась в некоем полубессознательном состоянии. Понимая, что свершившееся было для девушки тяжелейшим потрясением, Борис не отходил от нее, обняв за плечи, но и не говорил ни слова.

Давно уже отъехал фельдмаршальский бенц, давно уже исчезла из виду колонна арестантов, постепенно разошлись и люди, а Ирина все также стояла и стояла, не отрывая глаз от бездыханного тела Максима.

Прошло уже много времени, и Борис начинал сильно беспокоиться за состояние Каховской, как вдруг она, не поворачивая головы, негромко, но четко произнесла слова, которые были обращены не к Донскому и даже, наверное, не к ней самой, а к Максиму:

– Я отомщу, я сделаю все, чтобы отомстить.

Но ее слова не остались одиноки. Через некоторое время и Борис нарушил тишину.

– Я тоже, – сказал он, – я тоже буду мстить, чего бы мне это ни стоило.

Tags: Творчество
Subscribe

  • Вашингтон пришёл надолго?

    Используя складывающуюся в Афганистане ситуацию, США «куют железо, пока горячо» и наращивают своё присутствие в Центральной Азии. За…

  • Небритый и в наручниках. Суверенитет Киргизии под вопросом

    В Бишкеке похищен президент сети образовательных учреждений «Сапат» Орхан Инанды. Операцию провели спецслужбы Турции, возможно, в…

  • Помним героев!

    В Киргизии прошли мероприятия, посвящённые началу Великой Отечественной войны. Сотни людей зажгли свечи в память об участниках героических…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments