Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 13 (Начало)

 

Глава 13

 

Украина в одночасье из народной республики превратилась в державу, а больше ничего, в сущности, и не изменилось. По-прежнему рождались, взрослели, старились и умирали люди, по-прежнему в исконных славянских селениях слышалась чужая немецкая речь, все также погибали и умирали под пытками невиновные, а те, по кому давно уже плакали 9 граммов, преспокойно заказывали извозчиков и, подцепив на углу даму полусвета, ехали шиковать в «Максим» или «Ротонду». Все также, все по-прежнему… А тем временем «щирый» гетман торжественно провозглашал всенародное умиротворение.

Позабыв предостережение мудрого железного канцлера Отто фон Бисмарка бояться Россию, и воплощая в жизнь самые смелые и заветные мечты германских идеологов «дранг нах Остена» – от заносчивых тевтонских баронов до Шлиффена и Мольтке – немецко-австрийские полки тяжелой поступью, огненной лавиной наступали все дальше на восток, в упорных боях преодолевая отчаянное сопротивление партизан и разрозненных советских частей Лазарева, Егорова, Беленкевича…

30 апреля после ожесточенного сражения пал Харьков, пожаром боев горели Донбасс, Таганрог, Крым.

Столетние стремления немецких феодалов закабалить свободолюбивый славянский Восток сбывались с ужасающей быстротой. Никогда еще тщеславный германец так не ликовал. Недаром на днях непосредственно через своего посланника барона фон Мумма кайзер Вильгельм II вручил фельдмаршалу Эйхгорну высший отличительный знак немецкой армии – орден Пур-ле-Мерит, кавалерами которого были лишь несколько человек во всей империи. Что же, Kriegsglück[1] – дама капризная.

Торжествовал и новый хозяин Мариинского дворца. Скоропадский старался не думать о том, что он – лишь марионетка в руках Германского генералитета, его буквально разрывала на части спесь оттого, что с ним считается сама Советская Россия, вынужденная выслать для переговоров в Ворожбу свою делегацию. От успехов кружилась голова. Летом Украину обещал лично посетить сам император – Вилли, как еще десять лет назад дружески называл его Николай II. Установились более чем теплые связи и с яростным германофилом Красновым – сразу после того, как тот 16 мая был избран Донским атаманом, а его представитель на Украине генерал А. Черячукин уже на следующий день вручил верительные грамоту гетману.

Все монархически настроенные жители той огромной территории, еще год с небольшим назад называвшейся Российской империей и зеленым цветом выделявшейся на всех картах мира, – помещики, дельцы, часть интеллигенции – радостно воспряли, прочитав первые универсалы гетмана. В Скоропадском и во вновь созданном государстве они отчетливо усмотрели то, чего лишила их сначала Февральская, а затем Октябрьская революции. В гетмане – отражение императора-батюшки, а в «Украинской державе» - осколок великой империи. С него-то и должно начаться ее восстановление. Недаром ходили упорные слухи, что сразу же после «избрания» Скоропадский помчался в Берлин умолять кайзера помочь в освобождении Николая II, томившегося в Сибири.

Все шло по знакомому до боли сценарию. Седовласые генералы вдруг вспомнили, что на коронации Николая Романова шпагу новому императору подавал не кто иной, как совсем молодой в то время Павел Петрович, а некоторые обложись «Бархатными книгами» и тому подобными трудами по генеалогии, желая докопаться до открытия истины, которая состояла бы в том, что Скоропадский – родич Романовых, а, если повезет, довести родословное древо гетмана до Рюрика.

В Киев широкой и разномастной толпой хлынули тосковавшие по прежнему строю люди, и древняя столица зажила жизнью еще более веселой и разбитной, чем раньше.

– Моя цель, – как бы оправдывая мечты всех этих людей, которые в России при нынешней власти оказались на обочине истории, вдохновенно вещал Скоропадский, – из обломков создать целое и вернуть великой стране ее былой могущество, погубленное большевиками.

– И делать это вы, естественно, собираетесь не без помощи кайзера Вильгельма и великой немецкой нации? – подсказывал Герман фон Эйхгорн.

С этим гетман, без сомнения, не мог не согласиться.

Скоропадский поднимал бокалы за собственное здравие и за процветание державы, но он закрывал глаза на очевидное – на быстро разворачивающуюся трагедию народного бедствия. Страну, и так находившуюся в глубоком кризисе, открыто грабили оккупанты.

Вот условия договора между Украиной и Германией. Вчитайтесь в эти цифры, тем более ужасные, что большая часть страны была на грани голода:

Украинское правительство обязывалось передать Германии 75 млн. пудов (1,2 млн. тонн) хлеба, 11 млн. пудов живого скота, 2 млн. гусей и кур, 2,5 млн. пудов сахара, 20 млн. литров спирта, 500 вагонов яиц, 4 тысячи пудов сала. Из них к сентябрю-октябрю было вывезено 2 млн. пудов сахара, 9132 вагона хлеба (примерно 300 тысяч тонн), 22148 вагонов продовольствия, 105,5 тысяч голов крупного рогатого скота, 96 тысяч лошадей.

Не правда ли, впечатляет? И все это в обмен лишь на то, чтобы немецко-австрийские войска охраняли Украину от страшной красной угрозы.

 

С того памятного дня встречи у одинокого дуба жизнь Ивана Сергеевича Шатрова без преувеличений изменилась, и главной причиной тому было обретение, наконец, смысла жизни в лице Насти Каховской. Отныне она олицетворяла для него все самое доброе, самое прекрасное в мире. Об этом пока еще не догадывалась Настя, может быть, до конца не осознал это и сам Шатров, но читатель имеет право знать, что и девушку обуревали точно такие же чувства, как и Ивана Сергеевича.

Встречи их становились все более частыми, продолжительными, и скоро вошли в их жизнь как нечто, без чего не могли прожить ни Шатов, ни Настя. А могучий дуб на зеленом лугу стал символом их любви.

В тот день они встретились рано, еще утром, чтобы провести вместе весь день. Погода в то утро была столь чудной, что Иван Сергеевич и Настя решили не оставаться у дуба, а просто идти по дороге, не зная даже, куда она приведет.

– Право, – искренне смеялся Шатров, когда они шли, взявшись за руки, – с каждым днем я убеждаюсь все сильней, какой, все-таки, милейший человек дядя Ефим. Буквально сегодня он так неподдельно обиделся на меня за то, что я отказался взять его с собой, что мне, признаюсь, стало его очень жалко. А на днях он заявил мне, прямо-таки негодуя, что я лишил его возможности даже видеть «его милую Настеньку».

– Дядя Ефим очень добр и я действительно для него, как родная внучка. Ты не должен так шутливо относиться к его чувствам, – возразила девушка. – И правда, мне кажется, что хуже или скучнее не было, будь он сейчас с нами.

Конечно, Шатров не сомневался, что с Клешней скучнее им бы не было. Но он, откровенно говоря, стремился не к этому, а к тому, чтобы просто быть вместе с Настей, и любой третий человек, как бы дорог ни был он им обоим, был бы просто лишним.

Постепенно разговор перешел на то, что происходило в усадьбе Миргородских. Следует сразу прояснить некоторую деталь: как ни глубоки были чувства Шатрова и Насти, какое откровение ни существовало между ними, Иван Сергеевич все же еще не решился рассказать ей о том самом случае, совпавшем по времени с его приездом в эти края. Шатров и сам не понимал, почему так происходит, но ничего сделать с собой не мог. Скорее всего, виной опять0таки была любовь: Иван Сергеевич просто не хотел ввязывать в свои проблемы Настю, создавать ей трудности и тяжелые размышления.

Ему было нелегко. Да и о какой легкости может идти речь, когда Шатрову приходилось, сгорая от стыда, ненавидя в эти минуты самого себя, находить глупые предлоги, отказываясь, например, зайти в качестве гостя в Настин дом. Даже когда он гулял с ней, Ивана Сергеевича не покидало ощущение презираемого им самим страха – страха оттого, что каждую минуту ему мог встретиться любой из тех, кто видел его той ночью с Махно. Что их хитрость давно уже разгадана, Шатров ничуть не сомневался. И подтверждением этому служили невзначай сказанные Настей слова о негодовании Николая Мелентьевича, когда ему докладывали о безуспешном поиске незнакомца, спасшего опасного мятежника.

– Если бы ты знал, как мне надоел этот дядин постоянный гость, – говорила Настя, хмуря брови. – Я же, кажется, рассказывала о нем?

– Не припоминаю, – признался Шатров.

– Ну, тогда слушай. Его фамилия… позволь вспомнить… да, Мазухин! Так вот…

– Постой, постой, –торопливо и взволнованно остановил Настю Иван Сергеевич, – я не ослышался? Ты  сказала Мазухин?

– Да, – пожала плечами девушка и удивленно посмотрела на него, не понимая, почему ее слова так взбудоражили Шатрова.

– А имя, имя его тебе не известно?

Настя немного подумала.

– Сам он называл себя Никитой Ильичем, – наконец вспомнила она.

– Никита Ильич, – повторил Шатров, задумчиво глядя вдаль поверх Настиной головы. – Так он, как я понял, частый гость твоего дяди?

– Да, он бывает у нас чуть ли не каждый день. Правда, я бы не сказала, что Николай Мелентьевич в восторге от столь частых визитов, но, насколько я во всем этом разбираюсь, он вынужден терпеть, потому что этот самый Мазухин – начальник варты нашего уезда.

– Ах во-от как, – протянул Иван Сергеевич, изумленный таким необычным совпадением, ведь и он в ту ночь выдавал себя за начальника Александровской варты.

– Кстати, мне показалось, ты знаком с ним? – поинтересовалась Настя.

– Да, немного.

Шатров не хотел говорить об этом – с именем Никиты Мазухина у него не было связано ничего положительного в жизни. И девушка интуитивно понимала это, а потому ни на чем не настаивала.

Некоторое время Иван Сергеевич был поглощен своими мыслями, но постепенно он перестал думать о том, и к ним вернулась прежняя обстановка непринужденности.

Утренняя прохлада понемногу уступила место июньской жаре. Солнце, поднимаясь выше, припекало все сильнее. Летний зной медленно наползал на желтые поля с тянущимися к солнцу миллионами колосков пшеницы и ржи.

Шатров и Настя все чаще теперь оставались в тени деревьев, которые одни только и могли спасти от жары. С полей тянул ветерок, но он не приносил облегчения.

– Тебе жарко? – спросил Иван Сергеевич, когда они наконец добрались до небольшой рощицы тополей, растущих близ дороги. – Ты бы так не говорила, если бы хоть одно лето прожила в большом, шумном и пыльном городе. Здесь, на лоне природы, все прекраснее – и дождливый вечер, и жаркий полдень.

– Знаешь, мне очень нравится, когда ты рассуждаешь, – вдруг созналась Настя. – Благодаря тебе я многое узнаю, многое благодаря тебе начинаю любить. Спасибо тебе.

– Тебе спасибо, Настенька. Видишь солнце над деревьями? Так вот, и ты такое же солнце для меня.

И оба счастливыми, любящими глазами посмотрели друг на друга. Внезапно во взгляде Шатрова зажглась искорка.

– Настя, – сказал он, загадочно улыбаясь, – мне хочется преподнести тебе небольшой сюрприз.

– Сюрприз? – удивилась девушка.

– Да. Только для этого нужно минуты на две зажмурить глаза и не подглядывать. Идет?

Настя, хоть и была немало заинтригована предложением Ивана Сергеевича, согласилась.

– Только, чур, на подглядывать! – со смехом напомнил Шатров.

В этом не таилось ничего необычного. Просто Иван Сергеевич, увидев, как много невдалеке растет васильков, алых маков и других полевых цветов, решил преподнести букет Насте.

Девушка же, пока не подозревавшая об этом, стояла с зажмуренными глазами в ожидании обещанного Шатровым сюрприза, когда вдруг она ощутила чье-то осторожное прикосновение к ее плечу. Будучи полностью уверенной, что это Шатров, Настя не испугалась и с улыбкой обернулась, но тут же чуть не вскрикнула от неожиданности. Перед ней, в гимнастерке с расстегнутыми верхними пуговицами стоял, ухмыляясь, Мазухин.



[1] Военное счастье (нем.).

Tags: Творчество
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments