Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 12 (Окончание)

 

Но Мазухин не отчаялся. По-видимому, этот маневр девушки он даже не воспринял как нежелание Насти слышать его и тем более с ним разговаривать. Догнав ее, Мазухин пристроился сзади.

– Скажите, прелестная недотрога, а как вам арцыбашевский «Санин»? По-моему, весьма забавная вещица. Вам так не кажется? Не желаете ли шоколаду? – он даже вынул из кармана смятый сверточек, из которого выглядывала уже надкусанная плитка. – «Эйнем» – отличного качества! Э-э, я вам говорил уже, что вы в вашем платье просто очаровательны? Так вот, глядя на вас, мне хочется петь. Что-нибудь из классики! Как там?

Мне все равно – страдать иль наслаждаться!

Или:

Частица черта в нас заключена подчас,

И сила женских чар родит в груди пожар.

Кстати, забыл представиться…

Но было уже поздно. Захлопнутая перед самым его носом дверь прервала вдохновенные разглагольствования Мазухина и послужила лучшим, чем любые слова, ответом Насти.

– Да уж, кралечка с характером, – несколько ошарашенный, сумрачно усмехнулся Никита, похлопывая себя по ляжкам в галифе. – Видать, и ей Мелентьич подкинул часть наследства, раз такая гордая!

А Настя, вздохнув спокойно, оказавшись дверью разделенной с Мазухиным, стала по лестнице подниматься в свою комнату, когда неожиданно встретилась с Николаем Мелентьевичем, на ходу натягивающем сюртук.

– Сегодня у нас будут гости, – бросил он, не здороваясь и даже не глядя на нее, – оденься поприличнее. Если не найдешь подходящего у себя, пороешься в гардеробе Ольги и Софьи. Я разрешаю.

Сказав это, Миргородский быстро сошел с лестницы и, прихватив с журнального столика портсигар, вышел во двор – к Мазухину.

Настя еще некоторое время стояла на лестнице. О назначении Николая Мелентьевича волостным старостой она еще ничего не знала, но по словам Миргородского девушка поняла, что здесь готовится нечто выходящее за обычные рамки. Дело в том, что своих дочерей помещик просто боготворил и его разрешение позаимствовать их наряды говорило о том, что в усадьбе намечается что-то действительно очень серьезное.

Настя с детства любила шумные веселые праздники, но сейчас не испытывала никакой радости, ибо знала, что ждет ее – пренебрежение, высокомерные взгляды провинциальных «львиц» в вечерних платьях, тяжелых турнюрах, с боа и палантинами, в шляпах «апашу», снисходительное отношение «львов», почти каждый из которых носил шевровые ботинки с лакированными носками, часы «Павел Буре» и презирал всякого, чем-то уступавшего в роскоши.

Что поделать, если даже здесь, дома, и Николай Мелентьевич, и его болезненная супруга, и в бытность свою еще на Украине двоюродные сестры Насти, не скрывая, считали ее «серой шейкой», приживалкой? Не проходило и дня, чтобы девушке в той или иной форме не заявляли, что жить ей разрешают здесь из одного только милосердия.

Вздохнув, Настя поднялась наверх – к своей комнате. У двери ее встретила горничная – обычная девушка с одного из окрестных хуторов, работавшая в имении Миргородских, чтобы помочь своим престарелым родителям. Во всей огромной усадьбе это был, наверное, единственный человек, понимавший Настю, с кем она могла просто поговорить.

– Вам письмо пришло, барышня, – сказала горничная. – Я его на столик положила.

– Спасибо, Дуня, – ответила Настя и зашла в комнату.

Письмо, белым прямоугольником выделявшееся на черном туалетном столике, она заметила сразу. Продолжая думать о намечавшемся празднике, Настя взяла конверт и рассеянно повертела его в руках. Увиденное заставило ее позабыть и про праздник, и про свою грусть: на конверте не было обратного адреса. Одного этого было достаточно, чтобы все внимание девушки сосредоточилось на загадочном письме.

Подойдя к окну, Настя взглянула на отправной штемпель.

– Киев, Киев, – подняв глаза, в недоумении прошептала она.

Но от кого оно могло быть? Ведь в Киеве не было ни родственников, ни знакомых… Пожав плечами, девушка внимательно прочитала адресат. Нет, все верно – в том числе и ее имя, и сам адрес. Не желая больше гадать, Настя решительно вскрыла конверт и развернула письмо. Она еще не прочла ни строчки, а сердце ее уже захолонуло волнением – каким знакомым, каким родным был ей этот почерк! Так, оставаясь стоять, несмотря на то, что рядом находилось кресло, Настя начала читать, с каждой следующей строчкой чувствуя, как все сильнее бьется ее сердце.

«Дорогая сестра, любимая Настенька, прости, что так долго не давала о себе знать. Я жива, здорова и сейчас нахожусь в Киеве. Зачем? Об этом я сказать не могу. Но, быть может, скоро это ты узнаешь от других людей. Скажу одно: я решилась на то, что требует от меня совесть. Милая, если бы ты знала, как я по тебе соскучилась. Не оставляю надежды встретиться с тобой, хотя… (в письме это «хотя» было зачеркнуто).

Вечно любящая тебя сестра Ирина».

И все. Чувствуя озноб, Настя прижала короткое письмо к груди, но тут же оторвала его и снова впилась в скупые строки глазами, силясь понять, какой скрытый смысл несут в себе они.

Неизвестность, тревога о судьбе сестры, которая вот уже как полгода словно в воду канула, не давала Насте покоя каждый день, каждую минуту. И вот это письмо… Конечно, девушка была безумно благодарна судьбе за то, что Ирина жива, но беспокойство ее не исчезло. Наоборот, непонятные полунамеки сестры вызвали у Насти еще большее волнение. Но что же, что же они могли означать? Почему – Киев? Что за странная фраза о решимости и совести?

Настю буквально лихорадило от эмоций, мыслей – одна противоречивее другой. Но духота и стены небольшой комнаты давили на нее, не давали сосредоточиться, постараться, может быть, понять эту тайну, возникшую с раскрытием конверта.

Схватив письмо, Настя торопливо вышла из комнаты. Спускаясь по лестнице, она боялась одного – не встретиться с Николаем Мелентьевичем или его женой – Екатериной Станиславовной. Мысль о празднике посетила девушку всего однажды, но она тут же отбросила ее, и главную роль в этом сыграло то, что Настя вдруг вспомнила, с каким презрением относилась ее сестра ко всему «высшему обществу» Новониколаевской волости, избравшему своим «храмом» усадьбу Миргородского. К счастью, ее никто не увидел, и Настя через черный ход (чтобы не столкнуться с дядей или, еще чего лучше, с Мазухиным) покинула дом, а скоро и само имение.

Свежий, чистый воздух и одиночество помогли ей успокоиться. Еще с детства в этих краях у Насти было любимое место – одинокий могучий дуб, у подножия которого чья-то заботливая рука выстругала из ряда пеньков скамейку. Сюда-то и пришла девушка, чтобы в тишине и покое обдумать мучившее ее.

Положив письмо на колени, Настя глубоко задумалась, глядя в туманную даль. Она и сама не могла сказать: долго ли просидела она так, или нет, но неожиданный хруст веток под чьими-то шагами вывел ее из этого состояния.

Быстро обернувшись, девушка встретилась взглядом с Шатровым, который стоял у дерева, одну руку приложив к стволу. Иван Сергеевич чуть улыбался, но также и заметно было, что он еще не достаточно совладал с волнением, охватившим его при нежданной встрече с Анастасией.

– Вы?! – поднявшись, спросила девушка с вполне объяснимым изумлением. – Я не ожидала встретить вас здесь.

– Мне нравится коротать здесь время, – признался Иван Сергеевич. – И, как мне показалось, не я один. Не так ли?

– Да, здесь очень милой место, – без особого воодушевления ответила Настя. В другое время она, возможно, и рада была бы видеть Шатрова, но только не сейчас, когда мысли о сестре не давали ей покоя.

– Вы что-то читали?

Настя смутилась и заложила руки с письмом за спину, но тут же осознала, как, впрочем, это по-детски глупо, ведь Шатров все равно увидел его.

Но напрасно Настя тревожилась. Иван Сергеевич уже и не думал об этом. В первую минуту, едва увидев девушку, он забыл все, но теперь вдруг вспомнил о той тайне, которая терзала его на протяжении всего времени, начиная со дня знакомства с Настей.

– Скажите, у вас нет сестры? – вдруг, как-то неожиданно для самого Ивана Сергеевича вырвался у него вопрос.

Вздрогнув, Настя широко раскрытыми глазами посмотрела на него. Разверзнись у них сейчас земля под ногами, это наверняка ошеломило бы ее куда меньше.

– Откуда вы знаете? – еле слышно прошептала девушка и чуть отступила назад.

– Так неужели это правда? – воскликнул Шатров и подошел к ней. – Вашу сестру зовут Ирина?

– Ах, боже мой, да! Если вы знаете что-то о ней, умоляю вас, не молчите!

Предварительно постаравшись успокоить до предела взволнованную девушку, Иван Сергеевич рассказал ей всю правду, которую знал – от их встречи с Ириной на лесном полустанке до расставания в Александрии. Шатров привык быть чистосердечен во всем, поэтому он и не скрывал от Насти истины о намерениях ее сестры. Нет, он прекрасно видел, что девушка безумно любит и также безумно переживает за Ирину. Но, быть может, именно из-за этого он и был с ней откровенен.

Душевная боль Насти была очень сильной, но стоит отдать должное ее мужеству – всеми силами она старалась казаться спокойной.

Когда Шатров закончил свой рассказ, Настя без слов протянула ему письмо Ирины. Этого не заметил ни Иван Сергеевич, ни сама девушка, но за короткое время между ними установилась душевная близость, некая связывающая их нить. За каких-то десять минут Шатров для Насти превратился из обычного малознакомого человека в настоящего друга. При этом не было произнесено ни одного слова, но и Настя, и сам Иван Сергеевич вдруг с ясностью осознали это. Нет ничего странного: рядом с ней впервые появился человек, который мог не только понять боль девушки за сестру, но и во многом разделить ее, ибо когда Иван Сергеевич рассказывал о Каховской, в его словах не было и тени равнодушия.

И потому Настю вполне можно понять, когда она решилась поведать Шатрову, что до того не рассказывала никому.

– Вы, наверное, были удивлены, узнав, что сестра Ирины живет в усадьбе Миргородских, – начала девушка. – Такова ирония судьбы. Николай Мелентьевич наш дядя – брат нашей матери. Когда умерла мама, Ирина и я были почти совсем дети, и он взял нас к себе.

– Вы росли без отца? – спросил Шатров, воспользовавшись минутой тишины.

– Нет. Но наш отец был арестован еще в пятом году за революционную пропаганду. Его сослали в Сибирь, и с тех пор мы ничего не слышали о нем… С Ириной мы почти одногодки и росли вместе, но по характерам очень отличаемся друг от друга. По духу Ирина бунтарка – вся в отца, поэтому она не могла сидеть на месте, тем более здесь, где ее окружали те, кого она ненавидела и презирала. В доме Николая Мелентьевича мы были сыты и ни в чем не нуждались, но Ирину не могла устроить такая жизнь. Она уехала, а я осталась… Осталась, чтобы по тысяче раз на дню задавать себе мучительные вопросы – а правильно ли сделала? Когда-то идея сестры уехать, покинуть окружающее ее общество людей сытых и наглых казалась мне сумасбродной, но в последнее время я больше и больше ловлю себя на мысли, что все сильнее приближаюсь к этому. Я понимаю Ирину, но… И я глубоко ненавижу себя за это – мне не хватает смелости.

Шатров ничего не ответил. Да и что мог сказать он, когда сам находился на перепутье, не зная, что делать, куда повернуть, какую выбрать дорогу из тех десятков дорог, которые расходились тогда перед каждым жителем «одной шестой Земли с названьем кратким Русь». Терзания Насти были ему близки и знакомы. Он промолчал, что вовсе не означает его безразличие. Иван Сергеевич смотрел на девушку, слушал ее искренние слова, и уважение к ней, радость от осознания, что такие люди, как Настя, существуют, наполняли его сердце.

И, повинуясь не столько разуму, сколько сердцу, Шатров и сам поведал ей то, что не рассказал бы никому другому, что много раз заставлял забыть самого себя – о пережитом за последние два года – событиях, составивших целую жизнь в жизни.

Так, почти незаметно, исподволь между Шатровым и Настей возникла откровенность – самый лучший и надежный залог настоящей дружбы.

Они пробыли вместе до самого вечера и опомнились, лишь когда спустившиеся сумерки помешали им видеть лица друг друга.

– Господи! – воскликнула Настя. – Уже вечер! Разговаривая с вами, я забыла обо всем.

Слов отраднее для себя Шатров и не ждал.

– Но неужели вам, Настя, хочется возвращаться туда, где сейчас, уверен я, звучат лицемерные тосты за здравие вашего дядюшки? – намеренно удивленно проговорил Иван Сергеевич, который, право, был готов на все, только еще минуту, еще мгновение побыть рядом с ней.

– Нет, – девушка доверительно посмотрела в его глаза. – но вы должны понять меня, ведь я никого не предупредила о своем уходе. Я сбежала, как нашкодившая гимназистка, – Настя чуть смущенно улыбнулась. – Но к гостям я все равно не выйду. В этом, Иван Сергеевич, я даю вам слово.

– Но, надеюсь, хотя бы проводить вас вы позволите?

– Буду очень признательна.

Вместе они неторопливо пошли по проселочной дороге, изредка встречая на своем пути возвращавшихся с полей крестьян. Всю дорогу Шатров и Настя почти не разговаривали, но мыслями они были вместе.

Это случилось неприметно, как-то помимо их осознанной воли, но вдруг они - каждый к своему волнению и своей тайной радости – заметили, что их руки соединены – крепко и нежно.

Как хотели они, чтобы эта дорога оказалась как можно более длинной, но что поделать, на смену встрече всегда приходит разлука. И Иван Сергеевич, и сама Настя глубоко вздохнули, когда перед ними вдруг выросла стена пирамидальных тополей, окружавших усадьбу Миргородских.

– Ну вот и пришло время расстаться, – не скрывая грусти, сказала девушка.

– Подождите хотя бы минутку, – умолял Шатров, не отпуская руку Насти. – Мы ведь еще обязательно встретимся?

– Не знаю, многое зависит не от меня, – честно призналась Настя.

– Нет, – с деланной строгостью отвечал Шатров, – если вы не ответите, я не отпущу вас. Завтра?

– Завтра не смогу. Катерина Станиславовна берет меня с собой в Александровск.

– Но когда же? – не отступал Иван Сергеевич.

– Хорошо, через три дня, – согласилась Настя, но, впрочем, для нее самой вряд ли что-то было желаннее этого согласия. – Через три дня, возле нашего дуба. А пока прощайте.

И девушка, словно нимфа, быстро скрылась за калиткой в тени тополей, оставив Шатрову лишь сладкие страдания вместе с надеждой, да легкий аромат духов.

Как в тумане возвратился Иван Сергеевич домой. Он не отвечал на вопросы Ефима Клешни, ничего вокруг его словно не касалось. Можно было подумать, что Шатров стремится как можно дольше сохранить перед своим мысленным взором лицо Насти и те чувства, которые пережил он за их прекрасную встречу.

Стараясь было растормошить его, Ефим, впрочем, вскорости оставил свои бесполезные попытки и с многозначительной улыбкой продекламировал слова известной в ту пору народной песни:

                                      Что с парнем сделала косынка белая,

                                      Не знаешь ты сама…

Но Иван Сергеевич не слышал и этого. Отныне, с сегодняшнего дня, весь окружающий его мир, все происходящее в нем отошло для него на второй план. Все, кроме одной…

Tags: Творчество
Subscribe

  • Горячая лава африканских разломов

    Для упрочения господства империализм не только стравливает страны, но и разжигает межэтническую рознь. События в Эфиопии и вокруг неё таят…

  • «Боги войны» возвращаются в Токио

    Япония сделала важный шаг к пересмотру своей Конституции. Милитаризация и создание образа врага помогают властям отвлечь внимание народа от…

  • Двойная бухгалтерия интервентов

    Объявленный Байденом вывод войск из Афганистана таит очевидный подвох. Терять контроль над страной и регионом Вашингтон не собирается, для чего…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments