Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 12 (Начало)

Глава 12

Весть о свержении Центральной Рады и установлении единоличной власти гетмана в провинции восприняли довольно равнодушно. К постоянным сменам власти здесь давно уже привыкли и рядовой житель Украины, по существу, мало в чем видел разницу между называвшей себя демократическим правительством Радой и Скоропадским.

Не испытали потрясения и Ефим Клешня вместе с Шатровым, когда Ефим, вернувшись из Новониколаевки, принес с собой номер Екатеринославского «Слова» под шапкой на весь титульный лист: «Рада ввиду несостоятельности своей политики распущена. Гетманом всея Украины избран П.П. Скоропадский».

– Хе,  ты посмотри-ка, – вглядываясь ссуженными глазами в газетные статьи, хмыкнул Ефим, который из всех своих достоинств одним из самых главных считал умение читать, хоть и по слогам. – «Указом гетмана председателем Совета министров Украинской державы назначается Ф.А. Лизогуб – председатель полтавской земской управы»… Слышал я про него – старик и горький пьяница. Так, так, – взгляд Клешни скользнул вниз по списку новых назначений. – Гербель, Патиев, Дорошенко…

– А Петлюра? – спросил Шатров. – Его там нет?

– Петлюра, Петлюра, – бормотал Ефим, с трудом вчитываясь в набранные петитом фамилии. – Ага! Есть, голубчик! Ты смотри-ка. Видать, немалую услугу оказал он гетману. Это тебе не хвост собачий – председатель Киевского губернского земства и Всеукраинского союза земств.

Иван Сергеевич скептически покачал головой.

– В титулах этих скорее только одно и есть, что громкие названия, – сказал он, перелистывая взятую наобум книгу со шкафа. – Для кого-то, может, они и были бы почетны, но для Петлюры – навряд ли. Он слишком честолюбив.

Вторая страница газеты причин для насмешек не дала. Даже наоборот. Признал это и Ефим Клешня.

– Вот те, бабушка, и Юрьев день, – почесал он в затылке и посмотрел на Шатрова. – Ванюш, прочитай-ка ты, ту дело серьезное, а я – дело старое – еще пропущу чего.

– «Универсал гетмана от 30 апреля, – прочитал Иван Сергеевич, взяв газету. – Пункт первый. Все земли – как посевные, так и общего назначения, самовольно занятые за период с весны 1917 года, подлежат возврату законным владельцам».

Шатров нахмурился и положил газету на колени.

– Так что ж это, Ваня, – заволновался Ефим, – стало быть, коли крестьяне помещика турнули, усадьбу пожгли, а десятины между собой по всей честности поделили, то теперь – снова по-старому?

Иван Сергеевич ничего возразить не мог. К сожалению, все это было правдой, хоть с первого раза и не верилось. А задетый за живое Клешня между тем стал горячиться все сильнее.

– Где же у этого гетмана совесть-то? Мы думали: на веки-вечные мы от этих захребетников – помещиков, да немецких колонистов избавились. А теперь – возвращай. Да в Новониколаевке вон – все, считай, хуторяне свою справедливую долю получили, и брательник мой… Вот гады! – не найдя больше слов, Ефим гневно стукнул кулаком по столу. – И Скоропадский, так его разэтак. Знаешь, Ванька, люблю я тебя как сына. А вот, хоть вешай, хоть режь, не могу я тебе извинить, что ты этого немецкого прихвостня тогда на фронте выручил. Смотри, что теперь по твоей вине делается.

Шатров задумался. Нет, он не воспринял всерьез слова Ефима, которого душила понятная злоба на новый закон. Ивана Сергеевича не могла оставить в покое череда необычных событий, отчасти затронувших и его самого. Еще не зная о событиях в Киеве, Шатров часто вспоминал и размышлял о том визите к нему Скоропадского. Этот человек, о котором раньше он лишь читал из редких газетных заметок, да иногда слышал от других, вдруг вошел в жизнь не только самого Ивана Сергеевича, но и страны.

Громкое восклицание Ефима Клешни перебило его мысли.

– Батюшки родны! – при этом Ефим ввернул крепкое словцо. – Миргородского-то, Миргородского старостой сделали Новониколаевской волости!

– Верно! – негромко подтвердил Шатров, едва не силой выхвативший газету из рук старого денщика. – Только что же это за титул такой?

– Да вроде прежнего волостного управителя. Был бы я дружен с Николаем Мелентьевичем, поздравил бы его за милую душу. Что ж, как говорится, не имей сто рублей, а имей сто друзей. Вон, Миргородский с теперешним гетманом, говорят, давно на дружественной ноге – ему и достался кусок полакомей. В ихнюю усадьбу, небось, понаехало уже гостей, пир, видать, горой, как это часто у Миргородского. Ну и пускай, хоть Настеньке разнообразнее, как никак, люди, общение, а то она совсем зачахла в этом болоте.

Отдавая должное уму, проницательности и смекалке Ефима Клешни, которыми, впрочем, в той или иной мере обладает каждый крестьянин, надо все же сказать, что в данном случае они несколько подвели денщика, так как, говоря про Настю, Ефим и не догадывался, что каждое его слово было как щепоть соли на душевную рану Шатрова.

А причина тому была проста и, вместе с тем, свежа и прекрасна, как в первый день существования мира. Уже на третий день после памятного утра знакомства с Настей Иван Сергеевич с чувством волнения и некоей сладостной истомы в сердце вдруг обнаружил, что все его мысли так или иначе связаны с ней.

Шатров анахоретом не был. В свои двадцать восемь лет он испытал несколько увлечений, пережил несколько влюбленностей, в тот момент даже казавшихся серьезными. Но те чувства, которые он, удивляясь самому себе, открыл в своем сердце сейчас, никак не походили на те, прежние. Это, новое, было великим, как океан, светлым, как солнце и радостным, как зарождающийся день. Оно было тем, в чьем возникновении Шатров боялся признаться самому себе. Это была любовь. Но не любовь безусого юнца к очаровательной танцовщице из кафешантана, а зрелая, настоящая, про которую говорят: раз в жизни.

И даже несмотря на то, что Иван Сергеевич до сих пор не решался в откровенном разговоре с самим собой назвать возникшее новое чувство любовью, она помимо его воли уже овладела всем его существом, ворвалась в жизнь Шатрова, как врывается свежий весенний ветер через распахнутые окна в застоявшийся за зиму воздух дома.

Но совсем другим был бы наш мир, если б все было так просто в нем. И не стоит забывать высказывание знаменитого философа, сказавшего как-то, что любовь – такое чувство, в котором терзания и сомнения возникают в момент, следующий сразу же за его зарождением.

Любовь – чувство оптимистичное, да и сам Шатров не был пессимистом, однако все сложилось таким образом, что не то что о какой-то возможной взаимности, да и о самом простом – о новой встрече с Настей Иван Сергеевич почти не мог и мечтать. Путь в дом Миргородского был для него закрыт, а случайные встречи… На то они и случайные.

Но не только это терзало душу Шатрова, обновленную светлым чувством. Кто он? Бедный отшельник, даром что штабс-капитан и владелец полузаброшенного имения, в первую же минуту знакомства с Настей показавший себя в таком глупом свете.

А между тем из рассказов Клешни, в своем неведении и не подозревавшего, как они действуют на Шатрова, он знал, что богатейшая усадьба Миргородского – это как бы центр для всей здешней аристократии в радиусе тридцати верст, как магнитом притягивающейся к богатому, достаточно образованному и находящемуся в фаворе у влиятельных лиц Николаю Мелентьевичу.

Иван Сергеевич стремился избегать подобных мыслей, но он прожил на свете немало, немало пережил, чтобы тешить себя напрасными, беспочвенными и эфемерными надеждами. Во всей той пестроте частых гостей Миргородского – красивых и много добившихся в жизни – Настя, конечно же, выберет себе близкого по духу, гораздо более достойного, чем он, человека – какого-нибудь молодого подполковника с перспективами и возможностями выезда в Киев для  повышения по службе. Шатрову тяжело было это осознавать, но он вынужден был признать вероятность – и довольно большую – что рано или поздно вбежавший Ефим радостно сообщит ему о свадебном торжестве в имении Николая Мелентьевича.

 

Высказав предположение о празднике в доме Миргородского по случаю присвоения помещику нового титула, Ефим Клешня и не предполагал, как он близок к истине.

Рано утром 1 мая Николая Мелентьевича разбудил приезд Никиты Мазухина, в возбуждении сообщившего о полученной им из Киева по прямому проводу новости.

По роду совей деятельности Мазухин первым узнавал самые свежие, самые последние известия. Но не все из них были отрадными для начальника Александровской уездной варты. Неудивительно, что новость о воцарении гетмана, переданная по телеграфу во все уголки и веси Украины, повергла его в глубокое уныние и навеяла воспоминания о вольной адъютантской жизни.

Но Павел Петрович, теперь великий и по-царски надменный, был далеко, в недоступном и сверкающем тысячесвечовыми лампами Мариинском дворце. Да только не таков был Никита, чтобы отчаяться и разом перечеркнуть свою будущность, еще месяц назад казавшуюся столь яркой и заманчивой. Приспособленческая натура Мазухина быстро смирилась с тем, что теперь его желтые адъютантские аксельбанты перешли какому-нибудь счастливчику, и все ресурсы своего прагматического склада ума он направил на дело благородное и полезное. Как девицы, в юности мечтающие найти принца, в итоге довольствуются выходом  замуж за скромного владельца перинной лавки, так и Мазухин решил подыскать себе покровителя, этакого Скоропадского волостного масштаба. Долго думать не пришлось, ибо хорошо знакомый Никите Миргородский обладал и именем, и деньгами, и прекрасными дочерьми. В итоге уже после получаса размышлений пределом мечтаний Мазухина стало породниться с домом Николая Мелентьевича.

Поэтому, едва в здании уездной варты зазвенел новенький «зуммер» и сухой казенный голос без эмоций сообщил о назначении нового хозяина Новониколаевской волости, как Никита стремглав на нанятой бричке помчался к Миргородскому, не забыв, однако, прихватить с собой бутылку коньяка Шустова с колоколом на этикетке.

– Я знал, знал, – горячо говорил он вышедшему ему навстречу сонному Миргородскому, – что отец нашей нации гетман не забудет ваших заслуг. И поверьте мне, это лишь первый шаг. Вас ждут заоблачные высоты, милый Николай Мелентьевич.

– Вам нужны деньги? – хмуро спросил Миргородский, зябко шевеля пальцами в ночных тапочках. Фамильярность и режущий слух восторженный голос Мазухина снова вызвали у него уже притупившуюся было головную боль.

– Боже упаси! Какие деньги? О каких деньгах может идти речь, когда приезжаешь поздравлять хорошего друга с повышением, и каким!

– Повышением? – навострил слух Миргородский.

– Повышением! – кивнул Мазухин с таким усердием, что его никелевые очки едва не упали на деревянный паркет террасы, и с таким правдоподобием, что человеку, плохо знающему Никиту, могло даже показаться, что радость его искренна. – Приказом Павла Петровича вы назначены старостой волости. С минуты на минуту должны прислать письменное уведомление.

Пальцы на ногах Миргородского перестали двигаться, неудовольствие ранним пробуждением исчезло, и принесенный Мазухиным шустовский коньяк был распит тут же – на застекленной террасе усадьбы, обставленной фикусами и пальмами в тяжелых кадках.

Николай Мелентьевич был доволен, жажда его самолюбия была утолена, а сознание того, что его наконец-таки выделили среди остальных дворян округи, грело кровь сильнее любого коньяка.

Миргородский донельзя любил праздники и застолья, особенно когда жена – натура серая, но с претензиями, была в отъезде. Поэтому идея на широкую ногу отметить повышение родилась здесь же, в розовых лучах утреннего солнца, квадратами ложившихся на паркет.

– Такое закатим, что всякий будет помнить этот день, – сказал он и разбил опорожненный стакан об пол.

Приказав слугам немедленно ехать по соседям, Миргородский попросил Мазухина подождать его внизу, а сам приободренным шагом поднялся наверх переодеться: в домашнем халате и тапочках он не мог полностью ощутить себя хозяином богатой и обширной волости, чьим полноправным хозяином он теперь являлся.

Выйдя из террасы во двор усадьбы, к большому цветнику, Мазухин радостно потер руки и даже весело притопнул своими собранными для шику в гармошку хромовыми сапогами из тимофеевской кожи.

– Хоть Миргородский – не Скоропадский, а жить можно, – сказал он сам себе.

Под его коваными подошвами приятно хрустел щебень, а день, начавшийся столь приятно, предвещал только хорошее.

– Все говорят, что я ветрена бываю,

   Все говорят, что я многих люблю.

   Десть я любила, сорок разлюбила,

   А одного все забыть не могу, – мурлыкал себе под ном Мазухин, вдыхая аромат цветущих яблонь и ощущая в голове приятную пустоту после выпитого. 

– Разрешите пройти, – вдруг услышал он голос позади себя и, развернувшись на каблуках, оказался лицом к лицу с Настей Каховской.

– О, привет прекрасной даме! – вытянулся Никита в струнку и поднял руку, чтобы галантно снять фуражку и только когда пальцы его коснулись всклокоченной с ночи шевелюры, он вспомнил, что оставил ее на скамейке в террасе. – Позвольте ручку, мадемуазель! – не растерявшись, Мазухин сам потянулся к кисти девушки.

– Надеюсь, вы разрешите мне пройти? – терпеливо повторила Настя, одергивая руку, и на шаг отшатнулась от Мазухина.

Но Никита находился в слишком хорошем расположении духа и так сильно был увлечен собственной неотразимостью, что просто не услышал этих слов, а если и услышал, то не придал им значения.

– Позвольте, позвольте! – Мазухин чуть вперед сдвинул очки. – Если не ошибаюсь, я имею честь разговаривать с пани Настей? Не так ли? Ваш дядюшка много рассказывал мне о вас. Поверьте, в этом платье вы неотразимы!

Терпение Каховской было не железным, а надоедливые и пошловатые ухаживания Мазухина были именно тем, с чем понятие «терпение» расходится в корне. К тому же она сильно спешила и от этого вихлявшийся штабс-капитан в очках с толстой никелевой оправой, которого она видела второй раз в жизни, казался ей вдвойне неприятен со своими приставаниями. Убедившись, что Мазухин, судя по всему, способен слышать лишь себя самого, Настя, не говоря ни слова, по мокрой траве газона обошла Никиту и торопливо зашагала к усадьбе.

Tags: Творчество
Subscribe

  • Под маской миролюбия

    Авиаудары, новые санкции и поддержка агрессивных сил. Таковы первые шаги новой администрации США на Ближнем Востоке. Это грозит расширением…

  • Арена империалистических интриг

    Начавшиеся в Катаре межафганские переговоры не принесли стране ни мира, ни спокойствия. Разговоры о нормализации обстановки являются лишь фоном…

  • Репетиция второй «арабской весны»

    Урегулирование катарско-саудовского конфликта и установление рядом стран дипотношений с Израилем не связаны с волей народов к миру и дружбе.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments