Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 11 (Окончание)

 

– Боже мой, Боря?! – воскликнула Каховская и ошеломленная, несколько растерянная улыбка озарила ее лицо.

Подобный поворот событий озадачил и самого Донского.

– Боря! – радостно заговорила Ирина, не сводя с него глаз. – Неужели ты не узнаешь меня? Я Ирина, Ирина Каховская! Вспомни те наши «политические вечера» в Екатеринославе!

Складки на нахмуренном лбу Бориса разгладились.

– Ирка! – чуть не закричал он, хватая ее за худенькие девичьи плечи, но тут же виновато поправился. – Ирина! Как ты изменилась за эти два года!

Каховская покачала головой.

 – Тогда я была совсем девчонкой, – со слегка грустной улыбкой сказала она. – Но ты, ты стал точно другим. Таким взрослым, солидным!

Донской искренне рассмеялся.

– Взрослым, говоришь? То, что все мы пережили за эти два года, каждого из нас сделало взрослее. Но ответь, как же ты оказалась в Киеве?

Ирина не ответила. Отведя взгляд, она спросила сама:

– А как ты? Ты давно здесь?

– В Киеве? Да уже больше года. Поступил в университет, да недоучился, да и какая учеба, какие занятия в скучных комнатах, когда вокруг тебя бурлит такое! Сейчас я работаю помощником инженера в «Арсенале».

– А как та клятва о верности революционным идеям, которую мы тогда давали в Екатеринославе? Помнишь? – хотя тон, которым Ирина задавала вопрос, был полусерьезным, все же можно было понять, с каким волнением ожидала она ответа.

Быстро оглядевшись по сторонам, Борис молча засунул руку во внутренний карман пиджака и, соблюдая все меры предосторожности, показал Ирине небольшую неброскую книжечку, на обложке которой красными буквами был написан девиз: «В борьбе обретешь ты право свое», а чуть ниже, крупнее – «Партия левых социалистов-революционеров». Вслед за этим, ожидая реакции девушки, Донской вопросительно взглянул на нее.

– Так ты тоже? – пораженная, прошептала Ирина, долго не отрывая от книжки глаз и словно не веря им. –Но почему же, почему тогда ты остановил меня?

– Я уже объяснил это. Я был обязан. Это был мой долг как человека, и никакие партийные интересы, как ни предан я им, не могут стоять выше моих обязанностей, как человека, понимаешь?

Наступило неловкое молчание. Ирина стояла, опустив взор, и не зная, что говорить. Но некоторое неудобство создавшегося положения исправил Борис, переведший разговор в иное русло:

– Насколько я понимаю, ты в город надолго?

Каховская кивнула.

– Тебе есть, где жить?

Задавая этот вопрос, Донской не знал, что затронул одну из самых проблемных и болезненных для Ирины тем.

– К сожалению, нет, – вздохнула она. – Человека, который должен был организовать все это, арестовали как раз перед нашей с ним встречей.

– Арестовали? Как ни печально, но в наше время это обстоятельство слишком часто вторгается в жизнь, – грустно улыбнулся Борис. – Но ты зря считаешь этот вопрос неразрешимым. Идем!

Оба вышли на улицу и торопливо зашагали под дождем, который, к счастью, становился все слабее.

– Все очень просто, – разрешил Донской недоумение Ирины. – Ты, наверное, помнишь, я рассказывал тебе о своей маме еще в нашу счастливую бытность в Екатеринославе? Уже тогда она жила в Киеве. Вместе с ней мы живем и сейчас. Я много говорил ей о тебе, и мама будет очень рада, если ты поселишься у нас.

– Подожди, подожди, – наконец сумела вставить свое слово девушка в быструю речь Бориса, – могу догадываться, что ваше положение и без меня нелегкое. Я буду только лишней обузой. Ведь пока я найду работу, и найду ли…

– Обузой? – чуть не вскричал Донской, всплеснув руками. – Брось! Единственное, из-за чего можно, но не стоит волноваться – это то, что придется жить в небольшой тесноте, но разве для нас, выбравших путь борьбы за народное счастье, это может быть сколько-нибудь тревожным? Не горюй! – весело подытожил он. – Да и для матери ты будешь хорошей и нужной помощницей в домашнем хозяйстве.

– Спасибо, Борис, – с неподдельной благодарностью в голосе сказала Каховская, сжав его руку. – А то знаешь, я так волновалась из-за этого. Вроде бы мелочь, быт, а ведь без своего угла – никуда.

– Теперь заживем! – улыбнулся Борис и одной рукой обнял Ирину за плечо. – Мама у меня необычная, добрая, каких поискать надо. Уверен, вы с ней быстро сдружитесь.

Донские жили в небольшом старом двухэтажном доме в Броварах – на Левобережье. Заводы с их шумом и копотью были далеко, и домик, незаметный и скромный, утопал в зелени.

Но тихим и скромным он был только со стороны. Пока они поднимались по темной скрипучей лестнице на второй этаж, Борис рассказывал Ирине о соседях, занимавших комнаты в этом доме. Большинство из них составляли мелкие и средние чиновники, в страхе перед голодом и террором бежавшие из Советской России. Но здесь они не нашли своего мелочного счастья. На работу не то что по специальности, а и вовсе устроиться было невозможно. То же самое было и с жильем, и сумевшие каким-либо образом занять здесь комнатушку считали это невиданной удачей.

На стук в дверь никто не отвечал.

– Наверное, ушла на рынок, – предположил Борис и сам, достав ключи, отворил дверь.

Пропустив вперед Ирину, он зашел вслед за ней и зажег лампочку, тусклым электрическим светом озарившую небольшую квартиру Донских, состоявшую из крохотной прихожей, комнаты и кухни с печкой-буржуйкой – неотъемлемым атрибутом интерьера времен гражданской войны.

Квартира была небогатой, даже более чем скромной, но во всем здесь чувствовалась рука опытной хозяйки. Оттого, когда Каховская лишь переступила порог, на нее повеяло полузабытым настоящим домашним уютом.

– Проходи, проходи, – сказал Донской Ирине, в нерешительности остановившейся у входа в комнату. – Здесь места всем хватит. Эта кровать – для тебя и мамы, а я спокойно устроюсь на раскладушке в кухне.

Не отвечая, девушка медленно ходила по комнате. Она глядела на выглаженную скатерть на столе, на пожелтевшие от времени фотографии в рамках на стенах, среди которых преобладали изображения Бориного отца, погибшего еще в 1914 –м в Галиции, и вспоминала так давно потерянное собственное родное гнездо, где была и опрятная скатерть, и портреты отца, и теплый уют – такой, какой могла создать только ее мама.

– Как видишь, живем мы довольно скромно, хотя и не жалуемся, – услышала Ирина голос Донского. – Правда, пришлось кое-что продать… А вот есть некоторые вещи, которые не пригодятся никогда, но с ними мама все равно не соглашается ни за что расстаться. Например, пианино. Признаться, и мне оно очень дорого. Но ни я, ни мама на нем не играем. Зато играл отец. А это – память.

Говоря, Борис положил руку не старинное пианино, на котором то ли от старости, то ли от сырости и холода во многих местах треснуло прекрасное лаковое покрытие. Оно стояло в углу, поэтому немудрено, что Ирина не сразу его заметила. Но когда Донской сказал о нем, и девушка оглянулась, ее сердце отчего-то взволнованно забилось. Да, забыть этого было нельзя. Когда-то почти точно такое же стояло в их Екатеринославском доме. Сколько часов, позабыв обо всем, просиживала Ирина за этим волшебным инструментом, бесконечно благодаря в душе маму за то, что она приобщила ее к прекраснейшему, что только есть на земле – к музыке.

Торопливо подойдя к пианино, Каховская бережно открыла крышку и с наслаждением и волнением провела пальцем по черно-белым клавишам.

Из состояния некоего восторга вкупе с нашедшими воспоминаниями Ирину вывел донесшийся из прихожей щелчок и звук отворяемой двери.

– Наверное, мама, – шепнул Борис и кинулся в прихожую.

Когда Ирина, закрыв пианино, вслед за ним вышла из комнаты, она увидела, что рядом с Борисом в стареньком, но чистом пальто, в вязаном кашне и пуховом платке на голове стоит пожилая женщина. Годы, жизненные трудности и лишения не могли не оставить свой след на ее лице, но даже несмотря на это она была красива – красива строгой русской красотой. Это и была мама Бориса. Заметив Ирину, она удивленно взглянула на сына:

– Боря, ты не сказал, что у нас гости.

– Именно насчет этого и были мои намеки. Познакомься, мама, это Ира Каховская. Ты должна ее помнить, я часто говорил е ней. Ира, а тебе я с удовольствием представляю маму, Анну Георгиевну.

Услышав имя Ирины, произнесенное Борисом, Анна Георгиевна с интересом и некоторым удивлением посмотрела на нее.

– Как же, Боря, я отлично помню, – сказала она и приветливо пожала руку Каховской. – И не зная вас, – обратилась она к девушке, – я уже давно прониклась к вам уважением благодаря рассказам сына. Надеюсь, вы в Киеве не просто проездом?

Подмигнув Ирине, Донской наклонился к матери.

– Нужно срочно поговорить, мама, – негромко промолвил он.

Анна Георгиевна пожала плечами.

– Что ж, изволь. Пойдем на кухню, ежели тебе так не терпится. Ох, мой сын неисправим, он не может обойтись без вечных тайн и сюрпризов, – доверительно улыбнулась она Каховской и, повесив снятое пальто на гвоздь, вслед за Борисом направилась в кухонку.

Уединение их продолжалось недолго. Скоро Борис, открыв дверь, знаком позвал Ирину.

Со смешанными чувствами заходила девушка на кухню. Она знала, что Анна Георгиевна обладает хоть и добрым, но твердым характером, да и гибель мужа и множество других сложных жизненных испытаний наложили на него свой суровый отпечаток. Ирина догадывалась, что между матерью и сыном шел разговор о ней, но однозначно самой себе ответить на вопрос, какое же все-таки решение приняла анна Георгиевна, не могла. Но едва она сама переступила порог, как все сомнения Ирины тут же развеялись. Мама Бориса встретила ее открытой улыбкой.

– Иринушка, – сказала она, ласково беря руки Каховской в свои, – только что Боря признался мне, что ты будешь жить у нас. Поверь, лучшего подарка к моим завтрашним именинам я и не ждала. По секрету скажу тебе – хоть бог и послал нам с мужем прекрасного сына, я никогда не переставала мечтать о дочери. И, кажется, моя мечта сбылась, а, Боренька?

– Спасибо вам, – ответила Ирина, неожиданно ощутив, что спазмы помимо воли сжимают ее горло, а слезы наворачиваются на глаза. – Знаете, знаете, вы очень напоминаете мне мою маму, – вдруг сами вырвались у нее слова.

– Ну вот и отлично, – подвел итог Борис, подходя к Ирине и матери, и обнимая обеих за плечи. – Объявляю эту минуту отсчетом новой – счастливой и спокойной жизни нашей обновленной семьи!

Как хотела Ирина, чтобы слова Донского сбылись, но она понимала: это невозможно. Невозможно, потому что она твердо выбрала свою дорогу, на которой не было места спокойствию и тихому семейному счастью.

Tags: Творчество
Subscribe

  • Хищник остаётся хищником

    Звучащие порой утверждения, что пандемия вынудит крупный капитал пойти на уступки трудящимся, являются наивной и вредной сказкой. Наоборот, для…

  • Осыпается позолота туркменского «рая»

    Руководство Туркмении признало существование серьёзных проблем в стране. Решительные шаги по их исправлению, однако, подменяются закреплением…

  • Воинственная арифметика

    США не исключают вторжения в Северную Корею. Агрессивные выпады отражают стратегию Вашингтона по закреплению в регионе и ослаблению Китая,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments