Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 11 (Начало)

 

Глава 11

 

Съезд продолжался еще довольно долго (включая, в основном, поздравления Скоропадского), но Ирина уже вокруг себя почти ничего не замечала. Событие громадной – и не только политической – важности, которому суждено было войти в историю, грянуло прямо у нее на глазах с такой невероятной быстротой, что ни с чем, кроме разве что со сном, это нельзя было сравнить.

Так уже вышло, что политика была для Каховской второй натурой, но даже при этом задача, заданная ей увиденным на съезде, оказалась для девушки слишком сложной. Кто этот Скоропадский, получивший титул «гетмана всея Украины»? Почему именно он? И, самое главное, что теперь ждет страну? На эти вопросы, мучившие до предела взволнованную Ирину, она, как ни пыталась, не могла найти ответа. Но она понимала одно – все далеко не так просто, как кажется на первый взгляд, и приход к власти Скоропадского – единоличного правителя – осуществился не в результате волеизъявления землевладельцев в течение какой-то пары часов, а что этот глубинный процесс подготавливался и развивался, может быть, долгие месяцы.

Что несет в себе воцарение гетмана? На съезде присутствовали не только помещики, были среди депутатов и те, кого называли середняками. И Каховская хорошо видела, что и они в большинстве своем тянули руки, голосуя за Скоропадского. Она понимала их, понимала стремление крестьянина к той твердой руке, о которой говорил в своей речи Порш, к установлению порядка на украинской земле, стремление, наконец, к мирной трудовой жизни. Однако Ирина с самого начала не тешила себя подобными иллюзиями. Она почти не знала Скоропадского, прежде находившегося в тени, но была уверена: правление человека, которого Эйхгорн называл своим лучшим другом, не принесет добра никому – ни народу, ни государству.

Пронзительный звонок, ворвавшийся в зал и разлетевшийся, постепенно замирая, над рядами кресел, возвестил о конце заседания. Очнувшаяся от своих размышлений Ирина увидела, как засуетился зал, как зашевелились фигуры «хлеборобов», поднимавшихся с мест и тянущихся к выходу. Отогнав от себя последние обрывки тяжелых мыслей, поднялась и Каховская.

Вестибюль был полон депутатами, стоявшими кучками и в возбуждении обсуждавшими прошедший съезд. За стеклянными дверьми входа хлестал затяжной весенний ливень. С помощью лакеев накидывая плащи, не прекращая разговоров и споров, депутаты постепенно расходились и на улице разбредались по извозчикам, в обилии съехавшимся к цирку в надежде неплохо заработать на развозе помещиков. Собиралась покинуть цирк и Ирина, но вдруг с отчетливостью, очень похожей на отчаянье, вспомнила о том, что идти ей в сущности все равно некуда. Надо было оказаться на месте девушки, чтобы понять, как зла она была на эту вновь вставшую перед ней проблему – бытовую, мелочную, но вместе с тем более чем серьезную.

Но Ирина не позволила мимолетному отчаянью, пробравшему ее в первую минуту, полностью овладеть собой. Она справедливо полагала, что не так уж и смертелен этот вопрос, чтобы из-за него портить себе нервы. Ирина была полна решимости искать себе пристанище.

Но пока на улице лил дождь. На ней было всего лишь легкое платье, и Каховская приняла решение если не переждать, то хотя бы дождаться, пока ливень чуть ослабеет.

Очень скоро в вестибюле кроме нее никого не осталось. Замысловатые фигурные стрелки на висевших недалеко от входа часах отсчитывали минуты, а дождь все не прекращался, и низким серым тучам не было видно конца. Но скучать Ирине не пришлось.

Исполняя свои прямые обязанности, вестибюль Киевского цирка являлся вместе с тем и музеем самых разных афиш за многие годы – и не только цирковых, но и театральных. Яркие, красочные, являвшиеся как бы олицетворением веселой и беззаботной жизни аристократии тех лет, они не могли не привлечь внимания девушки. Были здесь и огромные плакаты – настоящие произведения искусства, как например, тот, что извещал о выступлении в Софийском соборе 21 мая 1910 года знаменитого хора Калишевского. Были афиши хотя по виду и более скромные, но приковавшие к себе гораздо более пристальное внимание Ирины, так как их можно было уже по праву назвать памятниками истории: объявление о премьере «Бориса Годунова» с Шаляпиным в главной роли в Киевском театре в 1906 году; афиши о выступлениях Комиссаржевской, Ермоловой…

Ирина просмотрела лишь часть замечательной коллекции, как вдруг какая-то неведомая сила потянула ее оглянуться. Она повиновалась внутреннему голосу. Увиденное заставило Каховскую позабыть как об афишах, так и обо всем остальном: в другом конце вестибюля, негромко говоря что-то своему ординарцу в форме ландштурмиста, стоял Герман фон Эйхгорн.

Ирине было достаточно одного мгновения, чтобы вспомнить о своей недавней горечи в связи с упущенным шансом свершения задуманного, и одного мгновения, чтобы понять: она должна сделать это сейчас, когда судьба благоволит ей второй и наверняка последний раз.

Те короткие секунды показались ей вечностью. Она была как в тумане, и действиями девушки руководили скорее некие подсознательные, внутренние чувства, чем разум. Рука ее сама опустилась в сумочку и легла на холодную рукоятку браунинга. Не видя вокруг себя ничего, кроме фигуры фельдмаршала и его лица – лица довольного, со свисающими, как у бассета, дряблыми щеками, Каховская сделала по направлению к нему несколько шагов. Все было в ее пользу. Эйхгорн был настолько увлечен отдачей ординарцу приказания, что не замечал бледной Ирины. Не видел ее и молодой немецкий ландштурмист.

Все, что происходило, ни в коей мере не походило не то, что представляла в своих мыслях Ирина, думая об этой роковой минуте. Сейчас для нее ничего не существовало кроме надменного Эйхгорна, стоявшего к ней боком, и своей собственной руки, сжимавшей холодное железо браунинга. Холод металла передался ее сердцу. Не отрывая взгляда от Эйхгорна, Ирина, крепко сжав рукоятку пистолета, медленно стала вынимать его из сумочки. Кровь била ей в виски, пелена застилала глаза, но ее ничто уже не могло остановить. Вот браунинг уже стал виден наполовину. Каховская крепко сжала губы и затаила дыхание, чтобы единым рывком вынуть его, прицелиться и выстрелить, как вдруг чья-то рука легла на ее плечо, а другая – на кисть ее руки, сжимавшей пистолет.

От неожиданности и молниеносности случившегося Ирина не успела даже вскрикнуть. Повернув голову, она увидела перед собой лицо того самого человека, стоявшего позади нее в зале цирка. Одной рукой продолжая негрубо, но довольно твердо сжимать ее кисть с браунингом, молодой человек указательный палец другой руки приложил к губам, делая знак Ирине ничего не говорить. Но слишком сильным и внезапным было потрясение девушки, чтобы она обратила внимание на этот жест.

– Что вам нужно? – стараясь отстраниться, неприязненно спросила Ирина, правда, почти шепотом.

– Прошу вас, поверьте мне, я желаю вам лишь добра, – шепотом ответил незнакомец, настойчиво не отпуская Каховскую. – И перестаньте, наконец, сжимать пистолет. Право, это слишком опасная игрушка.

Полностью отошедшая от испуга, Ирина собиралась уже что-то рассерженно ответить, собирался что-то еще сказать и незнакомец, но оба, начав говорить в одну секунду, вынуждены были в одно же мгновение остановиться на полуслове – их заметил Эйхгорн.

И Каховская, и ее таинственный спутник – оба они видели, как медленно повернул фельдмаршал свою голову на бычьей шее в их сторону, как в первую секунду вспыхнуло в его взгляде раздражение за чужое вмешательство в его разговор. Но им повезло. Раздражение это было минутным. Эйхгорн находился в превосходном состоянии духа и причиной тому были сегодняшние события. Обычно ко всему равнодушный, по-стариковски всегда недовольный и мрачный, он даже позволил себе веселое подтрунивание над ординарцем.

Заметив же Ирину и стоявшего рядом с ней человека, Эйхгорн некторое время смотрел на них, вслед за чем его губы расплылись в широкой улыбке.

– О, любовь, молодость! – с пониманием покачал головой он и подмигнул ординарцу.

– Да улыбнитесь же хотя бы, – шепнул незнакомец на самое ухо Каховской.  

Но последовала бы девушка его совету или нет – большого значения это уже не могло иметь. Еще раз насмешливо прищурившись, фельдмаршал кивнул ландштурмисту и оба они – молодой паренек с едва отросшими усиками и старый вояка – направились к выходу, за которым Эйхгорна уже ждал «Бенц» с заведенным мотором.

Как бы то ни было, но Ирина не могла не вздохнуть свободно и спокойно, когда автомобиль, пуская клубы едкого дыма, наконец-таки отъехал от цирка. Но это чувство облегчения длилось недолго. В следующую же секунду она вспомнила о существовании незнакомца, стоявшего в шаге позади нее, и все ощущение возмущения, порожденное той минутой, когда молодой человек помешал ей осуществить задуманное, вспыхнуло в ней с новой силой.

– Надеюсь, теперь вы объяснитесь? – стараясь не выходить из себя и говорить спокойно, спросила Каховская, в то же время быстро, но внимательно (к чему раньше у нее не было возможности) осматривая незнакомца.

Это был человек лет двадцати трех – двадцати пяти, высокого роста и с большой копной темных кудрявых волос на голове. Его манера держаться была невызывающей, но в то же время довольной для того, чтобы охарактеризовать ее выражением «чувство собственного достоинства».

«Студент», – неожиданно для самой себя подумала Ирина, хотя никаких явных признаков, указывающих на то, что молодой человек принадлежал именно к этой группе людей, не было.

Прежде чем ответить на вопрос Каховской, незнакомец открытым и серьезным взглядом посмотрел в ее глаза. Он еще ничего не говорил, но именно этот его взгляд привел к тому, что Ирина почувствовала внутреннюю уверенность: он будет искренен.

– Объяснение мое будет простым и коротким, – чуть картавя и по смешному часто моргая, сказал незнакомец голосом негромким и ровным. – Я вовсе не следил за вами, как вы могли подумать. И кто знает, может быть наши пути никогда бы не пересеклись, не спускайся я по лестнице как раз в тот момент, когда вы уже собирались вынут пистолет. Я сразу понял ваш замысел.

– Но зачем, зачем же вы помешали мне? – заломив руки, тихо воскликнула Ирина, у которой спокойный и убедительный голос и взгляд молодого человека отняли силу сердиться.

– Я сразу понял, что вы хотите стрелять в Эйхгорна. Я увидел, как вы молоды и красивы, и именно поэтому удержал вас от этого шага. Не думайте, что мне стало жалко этого изверга. Он заслуживает подобного наказания. Мне стало жалко вас, вашу молодость, вашу жизнь, на которых вы разом могли поставить крест. Вы молоды, перед вами дорога в жизнь, так предоставьте это наказание тем, для кого уже не существует мира вокруг, кому нечего терять, кроме своей никчемной жизни.

Последние слова были произнесены им задумчиво, будто бы он обращался к самому себе, и только теперь Каховская увидела, как печальны глаза незнакомца – хмурился он или улыбался. Последняя фраза показалась ей непонятной, и Ирина с удивлением подняла на него взор, но незнакомец не замечал его – он глубоко о чем-то задумался. А когда снова посмотрел на девушку, его губы слегка дрогнули в улыбке:

– Похоже, я не смог убедить вас. Но что же. Это ваше право – гневаться на меня или нет. Но чтобы вы знали, на кого же все-таки вам сердиться, я представлюсь. Меня зовут Борис Донской.

Надо сказать, что Ирина в общем-то не грела сильным желанием узнать имя этого человека – какое ей было до этого дело? Но едва Борис представился, как она тихо ахнула и изумленно вгляделась в его лица.

Tags: Творчество
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments