Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 10 (Окончание)

– Что вам здесь нужно? – перейдя с немецкого на русский, грубо спросил Скоропадский, взглядом острым и подозрительным меряя Каховскую от шляпки до туфель.

Ирина не смогла ответить, но ее потрясенный вид, принятый Скоропадским за испуг, заставил его смягчиться. А, может, причиной послужило и то, что фельдмаршал, сразу после появления Ирины отошедший в сторону, в тень, неслышно что-то сказал ему.

– Вы хотите пройти в зал? – произнес Скоропадский хоть и вежливо, но так, что слова эти скорее походили на приказ, нежели на вопрос.

Ирина слабо кивнула.

– Тогда извольте! – Павел Петрович быстро подошел к ней, также быстро взял под руку и настойчиво, даже несколько грубовато, подвел к двери. – Приятного просмотра! – пожелал он и, распахнув дверь, легко подтолкнул девушку вовнутрь.

В следующую же секунду Каховская услышала позади себя удар захлопнутой двери.

Огромная зала была полна гудящего народа. В глазах рябило от фигурок сидящих, стоящих, ходивших между рядами людей, ярко озаренных ослепительными электрическими шарами. От гула споров, смеха, поздравлений с Пасхой закладывало уши.

По всей окружности арены, а кое-где и в проходах, и наверху, за рядами кресел, неподвижно стояли солдаты – частью немецкие, частью казачьи. Посреди всей этой сумятицы и мельканий они казались каким-то неуместным недоразумением.

Но ничего этого в те минуты не замечала вокруг себя Ирина Каховская. Не ощущая под собой пола, не видя и не слыша ничего вокруг, она с огромным трудом заставила себя хоть немного сконцентрироваться для того, чтобы отыскать обозначенное в билете место в том конце зала, где были отведены несколько рядов для простых зрителей.

Впечатления от только что произошедшей встречи не давали ей покоя. Но что сильнее всего терзало Ирину – так это, как она считала, собственная непростительная трусость. Столкновение с Эйхгорном застало ее врасплох. Но несмотря ни на что девушка не могла простить себя за то, что не опомнилась, не взяла себя в руки в следующее же мгновение, не могла простить себя за провороненный случай, который вряд ли когда еще повторится.

«Ах, дура! – чуть не плача от гнева на саму себя, думала Каховская, приложив руки к пылавшему лицу. – Если бы не твоя растерянность, тысячи людей уже вздохнули бы свободно, тысячи невинно убиенных были б отмщены!»

Возможность упущена была действительно крупная. И Ирина, к сожалению, слишком отчетливо, слишком хорошо понимала это, чтобы успокоиться. Зная ее характер, с уверенностью можно было сказать: такого промаха она себе не простит и будет терзать себя нещадно.

Но в это время неожиданно случилось нечто, отвлекшее Ирину от ее нелегких размышлений. Царивший в цирке шум вдруг, буквально в один момент, стих, и именно столь резко наступившая тишина повлекла за собой то, что девушка очнулась от мыслей и обратила свое внимание на творившееся вокруг.

Очень скоро Ирина поняла причину внезапного затишья. Лица абсолютно вех присутствующих, даже тех, кто только что в ожесточенном споре готов был сцепиться друг с другом, обратились к главному входу в зал. Замелькали и засверкали лорнеты, пенсне и даже небольшие театральные бинокли. Дубовая, с барельефами, дверь распахнулась.

– Что, наши «незалежники»?

– Ага, петрушки в шароварах! – услышала Каховская рядом с собой насмешливые, вплоть до презрительности, реплики и в то же мгновение увидела, как в зал – на арену – вышли двое. Шли они небыстро, и было непонятно – то ли причиной была робость, то ли наоборот, некая надменность. Ирине не пришлось долго мучиться догадками о том, кто же эти люди. Шепот, доносившийся отовсюду, позволил ей сразу же узнать в них первых лиц государства: председателя и первого заместителя председателя Генерального Секретариата Центральной рады – историка, профессора Грушевского и скандального писателя Винниченко.

Первые лица страны с населением в тридцать миллионов и территорией, равной по площади Франции – все же персоны весьма солидные, однако, несмотря на это, трудно было не признать справедливость меткого замечания одного из присутствующих, сравнившего их с петрушками. Винниченко и Грушевский действительно выглядели довольно глупо – оба вырядились в национальные украинские костюмы, а Винниченко к тому же держал в руке дымящийся чубук.

Похоже, рассчитывая польстить самолюбию съехавшихся на съезд «хлеборобов», политики добились лишь оглушительного хохота и свиста, лавиной обрушившихся ни них с рядов.

Вызванная этим обстоятельством растерянность Грушевского и Винниченко усугубилась еще и тем, что стоявшие повсюду немецкие солдаты и офицеры даже, вопреки обыкновению, не отдали им честь. Их словно бы не замечали.

Не способствовало их уверенности и таинственное отсутствие хоть кого-нибудь из остальных двадцати восьми членов Генерального Секретариата. Не было ни Ефремова, ни Порша, ни Никовского…

Первым, наверное, осознав, что здесь, посреди цирковой арены, у всех на виду они выглядят просто смешно, профессор Грушевский что-то шепнул на ухо Винниченко, который смело, с вызовом обводил взглядом собравшихся, и оба приняли наиболее правильное в данном положении решение – скромно заняли свои места в первом ряду.

Не успел еще улечься гул, вызванный появлением председателя и его заместителя, как грянул незамеченный сперва Ириной оркестр и в зал, приветствуемый шумными рукоплесканиями, легкой, слегка пружинистой походкой вошел Павел Петрович Скоропадский – все в том же немецком мундире, в каком и увидела его пять минут назад Каховская. Впрочем, следует отметить, что от недавнего волнения и неуверенности на его лице не осталось и следа.

И тут произошел эпизод, пусть не сразу заметный, но он имел огромное, пусть пока не совсем ясное значение. Расточая вокруг себя приветливые улыбки и кивки, Скоропадский прошел в паре шагов от Грушевского с Винниченко и даже не повернул в их сторону голову.

Ирину от первых рядов разделяло немалое расстояние, но тем не менее она отлично видела, как побледнели профессор с писателем, как старый Грушевский, вцепившись в подлокотники кресла, пытался подняться, но тут же обессилено упал назад.

Но мало кто это заметил, так как вслед за Скоропадским в зал вошла группа немецких и австрийских военачальников, отвлекшая всеобщее внимание. Предводительствуемый  фельдмаршалом фон Эйхгорном, на арену вступил весь высший генералитет оккупационных войск: генерал Гронау, генерал-полковник фон Кирхбах, австрийский фельдмаршал  Бем-Эрмоли, страшно боявшийся и ненавидевший русских еще со времен знаменитой Галицийской битвы. Не было лишь одного генерал-полковника Альфреда фон Линзингена – опального старого вояки, которого всего месяц назад в должности главнокомандующего сменил любимец кайзера Эйхгорн. Впрочем, в отсутствии Линзингена не было ничего странного – вверенные ему войска на юге Украины вот уже несколько дней вели тяжелый и безрезультатные бои под Таганрогом.

Выйдя навстречу генералам, Скоропадский долго жал каждому из них руку, что-то говорил с любезным выражением лица и сел лишь после того, как все они заняли места в почетном первом ряду.

– Стервятники! – вдруг отчетливо услышала Ирина позади себя сей-то негромкий, но гневный голос.

Она вздрогнула, но не от того, что голос показался ей знакомым или от неожиданности услышанного. Напротив – она была поражена, потому что тот неизвестный, кому принадлежала эта короткая реплика, одним словом выразил то, о чем думала в те минуты сама девушка.

Повернув голову, Каховская разглядела лишь высокий силуэт человека, прислонившегося спиной к стене. Лица его Ирина как следует разглядеть не смогла: человек стоял в тени.

Торжественный марш, сопровождавший появление генералов, смолк. Лучи прожекторов, описав дугу, остановились на центре арены, где возвышалась кафедра, сооруженная здесь специально к сегодняшнему событию. Цирковой зал стих. Почти все присутствующие знали из плана съезда, что сейчас председателем Центральной рады должен был быть зачитан проект той самой земельной реформы, из-за которой и разгорелся в последние месяцы сыр-бор.

Держа в руках стопку бумаг, профессор Грушевский неуверенным, шаркающим шагом подошел к кафедре. Стараясь не глядеть в сторону Скоропадского и немецко-австрийского генералитета, он привычным быстрым движением надел очки и разложил перед собой листы с отпечатанными на «ремингтоне» пунктами пресловутого закона.

Грушевский старался говорить громко, но пережитое за сегодняшний день волнение не осталось без последствий: голос его дрожал и часто срывался. В итоге пафос его речи, к которому изо всех сил стремился профессор, превратился в какую-то отвратительную пародию на самого себя. Читал Грушевский, конечно, по-украински, но в целях лучшего понимания его речи читателем мы приведем ее на русском.

– Уважаемые граждане депутаты, – в этом обращении «граждане», можно сказать, и заключалась вся политика лавирования Рады, в конце концов и погубившая ее; Грушевский сознательно не говорил «товарищи», чтобы не оскорбить господ и «господа», чтобы не вызвать гнев простых людей. Но было уже поздно – он сам и его Центральная рада уже оказались между двух огней, и не было той силы, того социального слоя, на который они могли бы опереться. – мы собрались сегодня здесь, дабы обсудить и, возможно, одобрить судьбоносный закон о земле в рамках принятия новой конституции. Всем вам хорошо известно, что вокруг него давно уже идут споры, но не признать необходимости его мы не можем. Ибо с самого начала своего существования Центральная Рада говорила и на деле доказывала, что главная ее цель – установление в стране порядка социальной справедливости.

Ирина, услышав эту неприкрытую ложь, едва не задохнулась от негодования. Первым ее порывом было встать и уйти, но предчувствие чего-то необыкновенного, может, даже эпохального, побудило девушку остаться. А это нечто необыкновенное, кажется, уже начиналось.

Грушевского почти никто не слушал. От тишины, которой зал встречал его, ничего не осталось. Легко можно было понять, что собравшиеся действуют по какому-то одному тайному сценарию. Шум в цирке все усиливался. Нет, выкриков протеста слышно не было. Просто депутаты вели себя так, как будто съезд еще не начинался, а кафедра оставалась пустой. Разговаривали и смеялись все. Оживленную беседу с Эйхгорном и остальными генералами вел Скоропадский.

Осмыслив, что его слова пропадают даром, а речь натыкается на непреодолимую стену безразличия, Грушевский смолк на полуслове и поверх очков мельком обвел зал. Увиденное не придало профессору смелости. Вол всем огромном зале цирка у него был всего один единомышленник, один человек, которому, как был уверен Грушевский, он мог доверять – Владимир Кириллович Винниченко. В его-то сторону и посмотрел профессор, чтобы получить хоть какую-нибудь моральную поддержку. Но место, где всего минуту назад сидел Винниченко, было пусто. Оказавшись несколько дальновиднее своего начальника, автор «Голытьбы» и «Заветов отцов» посчитал нужным скрыться от надвигающейся бури.

Этот последний удар, называемый предательством, был самым тяжелым из всей череды ударов, нанесенных Грушевскому в тот день. Ссутулившись еще сильнее, он втянул свою седую, наполовину лысую голову в плечи, и так и стоял, молча, покорившись судьбе, как корабль без кормчего отдается воле бушующий волн.

Решив, что пришло время действовать, Скоропадский резко прервал беседу с Эйхгорном и, выйдя на арену, встал в пяти шагах от Грушевского, находящегося в полуобморочном состоянии. Вмиг стихший зал встал и разразился оглушительными аплодисментами. Люди, презрительными ухмылками встречавшие главу республики, до боли в ладонях хлопали ее главнокомандующему.

Зал все аплодировал, а Павел Петрович наслаждался триумфом. Лишь спустя где-то минуту он кивками поблагодарил присутствующих и движением руки попросил установить тишину. Он собирался говорить.

Оправив мундир, на котором в несколько рядов располагались все кресты, ордена и медали, приобретенные им последовательно во время службы в конной гвардии, свите императора, на фронтах Первой мировой и, наконец, в качестве главы военных формирований Рады, Скоропадский произнес:

– Господа, шановнии добродии! Пусть не совсем европейским цивилизованным методом, но вы правильно сделали, что прервали предыдущего оратора и его нудный доклад. То, что предлагают нам господа эсеры и эсдеки из Центральной Рады, давно и хорошо нам известно. Каждый из нас прекрасно видит их политику бонапартизма - лавирования и заигрывания! Но хватит! Этому должен прийти конец. И я говорю это от лица многих. Опору всякого государства всегда составляли сильные и справные собственники. Но господа из Центральной рады, наверное, забыли об этом. По примеру большевиков они захотели уравнять сильных земельных собственников с теми жуликами и пьяницами, которые только по своей лени и глупости остаются бедняками. Но не бывать тому! Центральная Рада довела страну до полной неспособности противостоять большевикам. И еще, – тут Павел Петрович с подобострастной улыбкой посмотрел на фельдмаршала, – Рада не сумела обеспечить той части нашего сырья и продовольствия, которую мы по договору обещали Германской и Австро-Венгерским империям в обмен на их дружественную помощь. И это лишь часть грубых промахов и откровенных ошибок, допущенных нынешним украинским правительством. Исходя из всего вышесказанного, я считаю целесообразным поставить вопрос о роспуске Центральной рады и избрании в качестве вершителей судеб государства людей более компетентных, более серьезных и более заботящихся о родной стране. У нас своя великая держава, свое историческое предназначение, господа. Так будем же спасать Украину!

Последние слова Скоропадский уже кричал, а иначе и нельзя было: конец его речи потонул в буре оваций и восторженных криков. Стены цирка дрожали от того восторга, с каким встретила основная часть депутатов слова Скоропадского. Безусловно, не каждого восхищал подобный поворот событий, но такие люди были в меньшинстве и предпочитали не выступать.

Лицо Скоропадского покрыл румянец. Он торжествовал. Это была почти победа. Немецкие и австрийские генералы улыбками и наклонами голов уже поздравляли его. Но в это  момент произошло то, что никак не ожидал ни сам Павел Петрович, ни генералы, ни весь съезд. Грушевский, о котором все забыли, которого каждый мысленно уже списал о счетов, вдруг выпрямился, поднял голову и прищуренными подслеповатыми глазами смело посмотрел на ликующего Скоропадского.

– Это переворот, – медленно и тихо сказал он, но в притихшем зале его слова прозвучали отчетливо и слышно.

На мгновение смешавшийся Скоропадский почти сразу обрел былую уверенность. Он знал, что победил и сознание этого давало ему силы.

– Переворот? – с будто бы удивленной усмешкой переспросил он. – Может быть, еще скажете – революция? Право, Михаил Сергеевич, оставьте этот лексикон для диких большевиков. Мы же с вами живем в цивилизованной европейской стране. Не переворот, профессор, не переворот, а всего лишь самороспуск Рады.

– Самороспуск?! – вскричал Грушевский, и голова его затряслась. – Для самороспуска необходимо согласие на это двух третей состава Рады!

Напрасно профессор жадно вглядывался в Скоропадского, ожидая его смятения. Тщетно! Слова Грушевского не заставили дрогнуть ни единый мускул на лице Павла Петровича. Он остался так же невозмутим, и только улыбка его стала чуть более ядовитой.

– Две трети, говорите вы? – с холодной насмешкой спросил Скоропадский. – Хоть вы и историк, Михаил Сергеевич, но должны, я думаю, знать, что три четверти больше двух третей, не так ли?

Догадываясь о чудовищном для него смысле намека, Грушевский похолодел: очки его спали на кончик носа, угрожая упасть, но он забыл о них.

– Что вы имеете в виду? – проговорил он так, что голоса его почти не было слышно – шевелились одни побелевшие губы.

Сделав жест Грушевскому подождать, Скоропадский, самодовольный и вальяжный, повернулся к главному входу в зал и кивнул стоявшему там казаку. Похоже, сценарий действия был подготовлен заранее.

От страшного предчувствия Грушевский слабел все больше – в противоположность сиявшему Скоропадскому.

Боясь заработать новое потрясение, профессор больше не задавал вопросов, и беспомощно глядел себе под ноги.

Каждый в зале понимал, что с минуты на минуту должно случиться нечто огромной важности. И они не ошиблись: двери вдруг распахнулись и на арену вышла довольно многочисленная группа людей, при появлении которых по рядам присутствующих прокатился изумленный шепот: в появившихся узнали членов Генерального Секретариата – во главе с самим Винниченко и Ефремовым.

– Считайте, считайте, господин Грушевский! – ухмыльнулся Скоропадский. – Считайте, и вы, я думаю, насчитаете две трети.

Но профессор уже ничего не слышал, а лица его бывших сподвижников по Раде были последним, что он отчетливо видел. С трудом добравшись до первого ряда, Грушевский измождено упал в кресло и уронил голову на ладони, лежавшие на коленях. Его хватил сильнейший сердечный приступ.

Но на него никто уже не обращал внимания – как в театре не замечают отыгравшую свое куклу. Главные действия разворачивались на арене. В это время от группы членов Рады отделился Порш – популярный оратор, известный своими националистическими, антирусскими и антисемитскими взглядами.

Подойдя к Скоропадскому, он сперва крепко пожал ему руку, а потом повернулся к депутатам.

– Братья-хлеборобы! – прокричал он, начиная свою речь, полную ораторских приемов и ужимок. – Мы, члены Генерального Секретариата рады, заявляем о его самороспуске, так как убедились в недейственности его политики. Но сразу же встает вопрос: кто теперь встанет у кормила власти. Меня в последнее время волновал вопрос: почему при императоре при всех недостатках его правления в России и на Украине был порядок, а с приходом Временного правительства началась анархия. Но я знаю ответ. Только сильный правитель, истинно заботящийся о благе государства, может привести страну к процветанию. Вспомните Древний Рим. Гражданская война и всевозможные беспорядки, развившиеся в республике, прекратись с приходом к власти Августа. Такой же правитель – пусть с жесткой, но справедливой рукой нужен сейчас Украине. Но такого человека нет, можете сказать вы, а я отвечу вам: есть, есть, и он перед вами. Это – Павел Петрович Скоропадский. В прежние времена земля наша процветала, когда ею управляли гетманы. Один из гетманов – Иван Ильич Скоропадский – был предком Павла Петровича. И я взываю к вам, облаченные доверием всего украинского народа депутаты, взываю к вам избрать единственно достойного среди нас – Павла Петровича Скоропадского гетманов всея Украины во имя ее благоденствия и процветания и преуспеяния!

Скоропадский был поистине всесторонне развитым человеком, по крайней мере, роль изумленного этой речью он играл отлично. С уверенностью можно сказать, что если бы не военная и политическая карьера, ему не составило бы труда покорить подмостки знаменитейших театров мира.

– Поднимайте руки, братья, голосуйте за него, если вам небезразлична судьба батькивщины! – между тем с надрывом воскликнул Порш.

Сотни рук, которые тут же принялись считать, взметнулись над головами депутатов: десять, одиннадцать, двенадцать… Впрочем, и без подсчета было ясно: на Украине в который раз за последний год снова сменилась власть… Сто тридцать семь, сто тридцать восемь, сто тридцать девять…

А Скоропадского уже вовсю поздравляли с победой немецко-австрийские генералы, бывшие министы Генерального Секретариата, надеявшиеся, что о них не забудут и при новой власти.

…Триста семьдесят два, триста семьдесят три…

Над славной, но многострадальной землей Украины еще не наступила ночь, а на политическом небосклоне зажглась новая звезда – звезда Павла Петровича Скоропадского со странным и непривычным титулом, пришедшим из туманного средневековья.

В который раз, узнав о смене власти, люди ложились спать с почти неосуществимой, но такой желанной надеждой на лучшее…

Tags: Творчество
Subscribe

  • Виртуозы политических игрищ

    Две республики Центральной Азии готовятся к выборам. Жителям Узбекистана предстоит избрать президента, граждане Киргизии будут голосовать за…

  • Конвейер лжи и террора

    Индия переживает новый подъём протестного движения. Миллионы людей отвергают неолиберальный курс, обернувшийся катастрофой. Власть пытается…

  • Золотая лопата — символ «могущества и счастья»

    Кричащая роскошь официозных проектов — и страдающие народные массы. В таких контрастах живёт сегодня Туркмения. Несмотря на показной…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments