Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 10 (Начало)

Глава 10

 

Было раннее утро 29 апреля, когда Ирина Каховская прибыла в бурлящий событиями и толками Киев. Оглушенная тысячами вокзальных криков и ощущая себя маленькой букашкой посреди огромной толпы, Ирина с трудом протиснулась к выходу, одной рукой придерживая шляпку, а другой прижимая к себе сумочку.

Некоторое время она бесцельно бродила по киевским улицам, пока не оказалась на широкой площади перед величественным Софийским собором. Девушка в беспомощности остановилась. Мимо нее проносились извозчики и пролетки, спешили на работу люди, и посреди всего этого движущегося, суетящегося города она вдруг ощутила жгучую и резкую боль одиночества.

Во всем огромном городе у нее не было ни одной близкой души. Куда ей идти? Над этой проблемой – где она будет жить в Киеве – Ирина никогда особо не задумывалась, считая ее второстепенной и каждый раз отодвигая ее на будущее. И вот это будущее настало. Она была одна… правда, она знала несколько адресов конспиративных квартир киевского отделения партии левых эсеров, но сведения были настолько устаревшими, что идти по этим адресам было не только наверняка бесполезным занятием, но и опасным. Даже до Ирины, не связанной с партийным центром, дошло немало информации, пусть обрывочной и противоречивой, о разгромах и разоблачениях многих членов левоэсеровского подполья после возвращения в Киев Центральной Рады.

В это время в двух шагах от нее пронесся извозчик, с шиком везший семью какого-то провинциального помещика. В другое время появление такого царька вызвало бы маленькую сенсацию в киевском высшем обществе или по меньшей мере заметку в прессе. Но в последние дни помещиком, будь он даже самым-рассамым, никого нельзя было удивить, потому как в Киеве их было пруд пруди.

Ирина отлично помнила, как в поезде, где она ехала, весь первый класс был занят семейством и многочисленной прислугой одного помещика из-под Николаева. Нет, не «красные дьяволята» и волнения крестьянства были причиной внезапного «великого переселения».

Все дело состояло в событии огромного значения, события, которое многие называли важнейшей вехой в истории Украинской народной республики: на сегодня, 29 апреля, был назначен «съезд хлеборобов», который должен был решить и тот самый пресловутый закон о социализации земли, споры о котором никому не давали покоя в последние месяцы, а также разработать проект конституции. Большинство из прибывших на съезд были крупными помещиками. Таков был фактический закон. Да и какой простой крестьянин согласился бы ехать в столицу в такую пору, когда не было ни одной семьи, ни одного хозяйства, которых не затронула бы война, когда в разгаре была посевная, и когда каждый день был на вес золота?

Все гостиницы Киева были переполнены помещиками, их семьями и репортерами со всей Европы и Америки, слетевшимся в надежде на сенсацию. Рестораны и кафешантаны гремели до утра, а извозчики в те дни без вина хмелели от невиданного заработка.

На каждом перекрестке были расклеены земельные универсалы, но на них давно уже никто не обращал внимания, и шаловливый ветер разносил их по тротуарам города.

Внешне все казалось довольно просто. Винниченко, Грушевский и иные руководители Центральной Рады были почти уверены в скором и положительном решении вопроса. Но не обязательно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: все гораздо сложнее и непредсказуемее.

Иначе чем объяснить загадочные и хитрые улыбки многих помещиков, когда речь заходила о съезде, или замеченные некоторыми репортерами весьма частые визиты к приехавшим «хлеборобам» неких людей, в которых без труда можно было узнать приближенных Скоропадского? Невидимая часть айсберга всегда гораздо больше видимой…

Прибывших в Киев делегатов оказалось так много, что основной головной болью правительства в те дни был вопрос о том, где проводить заседания. Ни один из залов Мариинского дворца не вмещал такого количества человек, а от оперного театра отказались сразу – свежи еще были воспоминания о роковом выстреле 5 сентября 1911 года[1].

Оставался один вариант – цирк. На нем-то и остановились, несмотря на прозрачные насмешки в прессе и открытые издевки рядовых граждан. Можно только удивляться сардоническим гримасам Истории, искажающим время от времени ее лик. Об этом казусе писали Булгаков и Стельмах, не можем удержаться от насмешки и мы. Цирк! Как все-таки это символично, как глубокомысленно отражает происходившее в те годы на Украине. Цирк страшный и трагикомичный.

Ирина задумчиво смотрела на золотые купола Святой Софии, когда чье-то неожиданное прикосновение к ее руке заставило девушку вздрогнуть. Непроизвольно крепче сжав сумочку, где лежал браунинг Шатрова, она резко обернулась. Напротив нее стоял высокий худой человек в старом плаще и с шеей, несколько раз обернутой теплым шарфом. Волосы его были растрепаны, а глаза – больные и уставшие – смотрели печально и измученно. Не говоря ни слова, он протянул Ирине какую-то ярко окрашенную бумажку.

– Что это? – девушка недоуменно смотрела то на человека, то на бумажку.

– Купите, – простуженным голосом ответил тот. – Последний билет на съезд. Всего двадцать пять карбованцев.

Сначала Каховская толком не могла понять, чего же от нее хотят, но прохожий чуть ли не насильно всунул билет ей в руку.

– Всего двадцать пять карбованцев, – жалостно повторил он.

Раздумья Ирины были недолгими, но и нелегкими. Безусловно, она очень хотела попасть на съезд и в другое время обязательно купила бы билет, так счастливо приплывший прямо к ней в руки, но в сумочке ее было всего пятьдесят карбованцев, а впереди – нешуточная проблема с обустройством в городе.

Да, все это она прекрасно помнила, но тем не менее решительно расстегнула сумочку и протянула прохожему синенькую бумажку с изображением толстого запорожца и цифрами «25» по углам.

Уже успевший потерять всякую надежду, тот жадно схватил деньги и, торопливо раскланявшись, сразу будто провалился сквозь землю. Ирина опять осталась одна, с бьющимся сердцем разглядывая пригласительный билет.

– Двенадцать часов, – подняв глаза, словно бы мысленно повторила она и тут же спешно взглянула на свои часики. До полудня оставалось полчаса. Трепетно держа билет, стараясь ни в коем случае не помять, девушка осторожно положила его в сумочку.

Ее охватило волнение. Она торопливо шагала по Бибиковскому бульвару, не замечая ничего вокруг – ни встречных прохожих, ни ярких вывесок по сторонам. Какие-то полчаса, и она собственными глазами увидит тех, кого ненавидела всем своим существом – погрязших в зле и предательстве руководителей республики, а, может, и того, для кого она столько дней как зеницу ока хранила пистолет… О самом съезда Каховская почти не думала, главное для нее было увидеть тех людей, а может, и…

Мысль пронзительная тем более, что она была совершенно неожиданной, заставила Ирину вздрогнуть и остановиться посреди многолюдного бульвара. Проходившие мимо смотрели с удивлением, но в тот момент для Ирины не существовало иного мира, кроме как мира ее мыслей и тревог.

Жгучая, глубокая, непередаваемая ненависть к захватчикам, в особенности, к фельдмаршалу Эйхгорну, и одновременно желание отомстить появились у нее давно - когда она впервые увидела вереницы виселиц с ни в чем не повинными людьми, погубленными по приказу этого страшного человека. Месть, справедливое возмездие за поруганную землю и страдающий народ стали практически ее существом, смыслом ее жизни, мыслями, неотступно преследующими ее всюду, где бы она ни находилась. Для этого, бросив все, Ирина помчалась в Киев, для этого уговорила Шатрова дать ей браунинг. Но вместе с тем сам момент возмездия виделся ей в каком-то тумане, казался чем-то неблизким и эфемерным. И вот… Возможность свершить его в ближайшие часы открылась перед ней с такой внезапностью, что Ирина ощутила страх. Нет, это не был страх самого исполнения ее стремления. Может быть, то вовсе и не был страх как таковой, а очень сильное волнение перед самой этой неожиданной перспективой.

Сколько раз в своем воображении она рисовала самой себе то роковое мгновение, она даже думала над гневными и пламенными словами, которые обязательно должна при этом произнести. Но что было таким простым в воображении, оказалось более чем серьезным сейчас, когда встало перед ней так необычно близко и определенно. Удастся ли ей осуществить свой порыв? В тот момент Ирина вдруг поняла, что не может ответить на этот вопрос так же категорично и положительно, как это было еще вчера. Ведь она была человеком, а не бесчувственным механизмом.

Какая-то внутренняя сила заставила ее очнуться. Осознавая, что подобные мысли только подводят ее к пропасти отчаяния и неверия в свои силы, девушка усилием воли отбросила их от себя и, стараясь думать о чем-либо отвлеченном, решительным шагом пошла по бульвару вдоль рядов буков. «Будь что будет», – подумала она.

Прошло минут десять, прежде чем по правую руку от бульвара начало вырисовываться здание цирка.

Свернув, Ирина увидела, что цирк окружен людьми. Но нет, это были не депутаты – помещики и даже не простые любопытные. Это были… Кровь застыла в жилах девушки, когда она подошла ближе – в этих людях, большую часть которых составляли кавалеристы, она по мохнатым шапкам узнала немецких гусар – элитное подразделение, гордость фельдмаршала Эйхгорна. Они оцепили все громадное здание цирка. И, несмотря на то, что у нее едва не подкашивались ноги, когда она проходила мимо в упор глядящих на нее и ухмылявшихся гусар, Ирина успела отметить, что среди солдат не было ни одного украинского.

У входа девушку ждала новая неприятность – стоявший там контролер (немецкий офицер!), даже не удосужившись поднять на нее глаза и лишь мельком взглянув на билет, несколькими короткими фразами нехотя объяснил, что главный вход уже закрыт (почему – Каховская так и не поняла) и посоветовал попробовать попасть через запасную дверь с другой стороны цирка.

У запасного входа, не использовавшегося, по-видимому, очень давно и открытого только сегодня, ее билет, да и саму Ирину долго и дотошно осматривал каменнолицый усатый немецкий майор в шлеме «Фельдграу». Да и пропустил он девушку лишь из-за того, что его срочно вызвали к коменданту.

Каховская быстро шла по темному коридору, чувствуя себя словно выпачканной в грязи после этого вынужденного общения с ненавистными ей германскими оккупантами.

Когда-то Ирина приезжала в Киев с родителями и сестрой и, коме всего прочего, они посещали и этот самый цирк. Как много на земле изменилось с тех пор, как изменилась она сама!

Каховская шагала вперед по коридору, особо не задумываясь над правильностью пути и справедливо полагая, что куда-то, да коридор приведет. Очень скоро она услышала гул голосов. Значит, зал был уже рядом, а пути ее вот-вот должен был прийти конец. Ободренная, Ирина ускорила шаг, но вдруг, спустя всего несколько мгновений, остановилась, как вкопанная.

Коридор закончился. Впереди виднелась большая двустворчатая дверь, между створками которой прорывался яркий свет. Дверь не была заперта на замок и Каховская, спокойно открыв ее, прошла бы в зал, если бы неожиданно, на подходе не увидела двух человек – мужчин, стоявших у самой двери. С первого взгляда ей показалось, что это охрана, но уже со второго Ирина поняла свою ошибку. Мужчины стояли в пол-оборота и, судя по всему, так были заняты разговором, что не заметили ее появления. Оба были в военных немецких мундирах, причем один – морщинистый полный старик с пенсне на горбатом носу – в расшитом золотой тесьмой, с ослепительными эполетами и несколькими крестами на груди. Да и сама осанка, само выражение лица этого человека свидетельствовали о его гораздо более значимом положении. В разговоре он почти не участвовал и лишь время от времени с чувством собственного превосходства кивал головой и вставлял короткие отрывочные замечания. Зато речь второго – человека худого, невысокого роста и со стрижкой «под Керенского» - отличало сильное возбуждение и нервная нетерпеливость.

Разговор шел на чистом немецком языке, и это несмотря на то, что второй собеседник – что поменьше ростом – по мнению Ирины, которое она составила за первые мгновения, вовсе и не был похож на немца.

Предположение не подвело ее. Этот человек немцем не являлся, хотя и родился в Висбадене – самом сердце Германской империи. Человека этого звали Павел Петрович, а фамилия его была Скоропадский.

Если бы Каховская, неплохо понимавшая по-немецки, находилась еще к тому же в душевном состоянии, это понимание подразумевающем, она, скорее всего, ничего не уразумела бы в этом разговоре, вернее, в том его отрывке, невольной свидетельницей которого она стала.

– Господи, но если все сорвется?! – в лихорадочном волнении шептал Скоропадский, пальцами оттягивая воротник мундира, как будто тот не давал ему дышать.

– Успокойтесь, Пауль, – хладнокровно и даже несколько раздраженно отвечал другой – старик с эполетами, – все подготовлено слишком тщательно, чтобы сорваться. По-моему, вы слишком переоцениваете этих олухов в шароварах.

Да, один из двух беседующих действительно был Павел Петрович Скоропадский. Но Ирина не знала его, да даже если б и узнала, не обратила бы на него внимания. Дело все в том, что она узнала второго – того, кто и с самим Скоропадским держал себя высокомерно. Уж лучше бы и было этого, как снег на голову свалившегося билета! Каховская не выдержала и вскрикнула. Такое потрясение было выше ее сил: в этом облаченном в богатый мундир человеке в пенсне она узнала Германа фон Эйхгорна – фельдмаршала, личного друга императора Вильгельма, с недавнего времени главнокомандующего немецко-австрийскими оккупационными войсками на Украине. Она не могла не узнать его: те страшные дни начала марта в Белой Церкви и чудовищная расправа над сопротивлявшимися, да и просто мирными жителями, осуществлявшаяся по прямому приказу фельдмаршала, навсегда запечатлелись в ее памяти. В тот жуткий день на городской площади Ирина видела его глаза – холодные глаза человека, равнодушно смотревшего на предсмертные муки казнимых. А этого забыть было нельзя.

Услышав вскрик, Скоропадский и Эйхгорн резко прервали беседу и повернули головы к Ирине, которая все никак не могла прийти в себя.



[1] Имеется в виду убийство П.А. Столыпина

Tags: Творчество
Subscribe

  • «Демократия» за колючей проволокой

    Очередные выборы в Израиле вряд ли завершат затянувшийся кризис. Перетягивание политического каната бьёт по интересам беднеющего населения и…

  • Хищник остаётся хищником

    Звучащие порой утверждения, что пандемия вынудит крупный капитал пойти на уступки трудящимся, являются наивной и вредной сказкой. Наоборот, для…

  • Осыпается позолота туркменского «рая»

    Руководство Туркмении признало существование серьёзных проблем в стране. Решительные шаги по их исправлению, однако, подменяются закреплением…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments