Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 9 (Начало)

 

Глава 9

 

Иван Сергеевич Шатров долго не мог найти имение покойного дяди. События ночи и порожденные ими размышления не давали ему покоя до такой степени, что он никак не мог сосредоточиться и перенести мысли в иное русло.

Но, видимо, так устроено мышление человека, что, руководствуясь какой-то подсознательной памятью, Шатров тем не менее нашел то, что искал. Небольшой дом, почти ничем не отличавшийся от простых деревенских хат, открылся почти совсем неожиданно, с верхушки пригорка. Множество самых разных воспоминаний так в ту минуту заполонили его сердце, что Иван Сергеевич совершенно забыл и про Махно, и про корнета Васечкина.

С бьющимся от непонятного волнения сердцем, не чувствуя под собой земли, Шатров по склону холма спускался к дому с побеленными станами и закрытыми ставнями окошками.

Но чем ближе подходил он, тем со все большей стремительностью рушилось то, что представлял он в мыслях, что сохранилось в его воспоминаниях. Имение казалось полностью безжизненным. Не встретила его заливистым лаем собачонка, как бывало встарь, не слышно было торопливых шагов радостной матери…

У калитки, положив на нее руки, Иван Сергеевич задумался: правильно ли он сделал, что приехал сюда, сможет ли, тревожимый ежеминутными воспоминаниями, прожить здесь хоть немного?

Четкий, явственный скрип, который издает старая дверь, заставил Шатрова вздрогнуть, а спустя несколько мгновений густой кустарник малины, росший вдоль забора, таинственно зашевелился.

– Ты кто будешь? – почти одновременно с этим раздался голос. И хоть звучал он намеренно грозно, нетрудно было различить в нем и плохо скрываемую тревогу. Что поделать! В то страшное время любой встречный мог оказаться врагом.

– Новый хозяин этого дома! – ответил Иван Сергеевич.

Неизвестный, судя по всему, был озадачен ответом, ибо вслед за словами Шатрова последовала тишина, нарушаемая только, как показалось Ивану Сергеевичу, задумчивым кряхтением незнакомца.

  А не брешете? – наконец недоверчиво отозвался тот. – Як имя?

– Иван Сергеевич Шатров, тысяча восемьсот девяностого года рождения, православного вероисповедания, холост. Что-то еще, черт возьми? – нетерпеливо сказал Шатров, которого уже несколько стал раздражать этот допрос.

Неизвестный, как видно, продолжал колебаться. Еще немного помолчав, он дрогнувшим голосом произнес:

– А ну-ка отгадай. Першого травня курочка рябая на квиточек сила, квиточек не зъила, а лишь мед взила. Що це будэ?

– Пшела, – больше невольно, нежели сознательно, ответил Шатров и чем-то давно забытым, но таким родным повеяло на него из детства.

Неизвестный больше ничего не требовал. Едва услышав ответ Ивана Сергеевича, он издал радостный вопль и торопливо стал продираться к калитке через колючие кусты малины. Очень скоро Шатров получил возможность лицезреть его самого. То был щуплый, маленький пожилой человек в наспех натянутом дрянном армячишке, залатанном во многих местах, в сапогах на босу ногу и со взъерошенными волосами. Похоже, что визит Шатрова в столь ранний час поднял его прямо с постели. Не находя слов, он с безумной радостью смотрел на Ивана Сергеевича.

– Неужто не узнаешь, Ваня?! – заметив недоумение Шатрова, воскликнул незнакомец и, распахнув калитку, с силой, непонятно откуда взявшейся в таком тщедушном теле, заключил его в объятия. – Это ж я – Ефим Клешня!

– Дядя Ефим! – потрясенный до глубины души, прошептал Шатров.

Вряд ли хоть что-то могло растрогать Ивана Сергеевича сильнее, чем встреча с человеком, роднее, не считая, конечно, родителей, у него не было. Ефим служил денщиком у отца Шатрова, но слугой его в их доме никогда не считали. Он был полноправным членом семьи Шатровы и не было лучшего друга и для его родителей, и для самого Ивана, чем Ефим Клешня, заменявший ему и товарища, и наставника, и доброго дедушку, ибо небылиц и захватывающий историй знал Ефим немереное количество.

– Дядя Ефим, откуда же вы здесь? – все еще не до конца глазам, спросил Шатров, всматриваясь в черты доброго лица Клешни, словно явившегося ему из того доброго и светлого далека, называемого детством.

 – А вот слушай, Ванюша, – сказал Ефим, который хоть и был несказанно обрадован, но старался сохранить в себе ту степенность, какая являлась отличительной чертой крестьянина, особенно из южных губерний. – Когда твоя матушка умерла, пусть земля ей будет пухом, а в небе – вечный рай, я и взаправду перебрался жить к своему брательнику Захарию в Рождественку. Да только у него в небольшой хатенке народу уйма и детвора – мал-мала меньше. Хоть и радушное я чувствовал от них к себе расположение, да понимал – не дурак! – что лишняя я там персона. Но не это главное. Петр Иванович, ваш дядя, царствие ему небесное, все чаще болел и слабел, а помочь, поухаживать за ним было некому. Вот и решил я совершить богоугодное дело, вот уже три года с гаком обретаюсь в этой фортеции. Петр Иванович, можно сказать, в моих руках умер, а перед смертию строго-настрого наказал мне стеречь усадебку до твоего приезда. Уж и не надеялся, что приедешь, ведь сколько времени прошло, как с оказией отправил тебе завещание покойного. Но, слава Аллаху и пророку его Магомету, как говорят турки, ты наконец-то здесь!

И, вздохнув от избытка чувств, Ефим Клешня отступил на шаг и еще раз восхищенно осмотрел Ивана Сергеевича, вид которого, несмотря на все происшествия и сложности дороги из Киева, сохранил статность и опрятность.

Но вдруг, в долю секунды, лицо Ефима из умиленного сделалось встревоженным. Хлопнув себя ладонью по лбу, он вскрикнул:

– Боже ж ты мой! Забодай меня комар! Держу тут тебя на холоде! Вона какя роса нынче обильная.

И, схватив Шатрова за рукав, клешня повел его в дом, по дороге, впрочем, продолжая говорить.

– Сам я, Ванюша, во флигельке живу. Барский дом для меня слишком уж, понимаешь, барский. Но порядок я там все-таки поддерживаю, так что располагайся хоть сейчас.

Ловко отперев входную дверь, Ефим пропустил вперед Шатрова, а сам принялся открывать ставни. Ворвавшийся солнечный свет озарил полузабытую, но до боли забытую картину – огромную гостиную со старинным роялем, большим круглым столом посредине и венскими стульями с изогнутыми ножками. Недаром во всех окрестностях усадьба Петра Ивановича называлась салоном. Именно в этой гостиной каждую субботу собирался весь цвет либеральной аристократии уезда, а тон вольнолюбивым речам задавал сам Петр Иванович.

С тех пор здесь почти ничего не изменилось. И, если мебель покрывал довольно приличный слой пыли, порядок был таким, что придраться было нельзя.

Пока Иван Сергеевич задумчиво бродил по гостиной, подходя то к покрытому изразцами камину, то к книжным шкафам, вздымавшимся под самый потолок, Ефим Клешня развил плодотворную деятельность: тщательно онучей вытер стол и, проворно достав из этажерки пару фарфоровых чашек и блюдец, поставил их на его блестящую полированную поверхность.

– Сейчас заварю самовар, будем чай пить, – объяснил он. – А для чего он тогда, если не чай пить, не любоваться же им просто так, – хмыкнул Ефим после того, как Шатров попытался протестовать.

И старый денщик, не потерявший свою расторопность даже несмотря на возраст, убежал и вернулся спустя четверть часа с раскаленным самоваром, который он водрузил прямо на середину орехового стола.

Только человек, знающий, что такое продрогнуть до костей холодной ночью, может понять то наслаждение, с каким Иван Сергеевич пил горячий чай, сдобренный кусочком заначенного Ефимом сахара.

– Да, знатный чаек, – похвалил и сам Клешня, сидевший напротив Шатрова, – сейчас такого нигде не достанешь. Под рождество в Александровске был – так там не то что чай, хлеб и тот, чтоб получить, люди с ночи очередь у лавок занимают.

Слова Ефима прервал далекий раскатистый гул.

– Гром? – Шатров вопросительно посмотрел на него.

– Австрияки стреляют, – отхлебнув чай, безучастно отозвался Ефим. – Они сейчас уже к юзовским шахтам подходят, а горняки тамошние – народец упрямый, они ж у себя первые во всей Украине советы устроили.

– Как же здесь австрийцы себя вели?

– Бог миловал, и я жив остался, и именьице цело. Особых боев тут не было, австрийцы с гайдамаками наступали стремительно. Так что уснув по одну, проснулся я по другую сторону фронта. Да ну их! Ты лучше про себя расскажи. Ведь столько лет прошло.

Иван Сергеевич подробно описал свою жизнь, вернее, ту ее главную часть, начавшуюся с того времени, как он стал жить в Киеве. Ефим Клешня был человеком, которому он привык доверять с детства. Бывало, то, что не решался Шатров рассказать и родителям, знал дядя Ефим, который мог и выслушать, и успокоить, и помочь советом. Так и сейчас. Иван Сергеевич рассказал и про свою службу на фронте, и про участие в январских событиях в Киеве, и про необычный визит Скоропадского, и про встречу с атаманом Зеленым. Промолчал Шатров лишь об одном – о том, в чем не до конца разобрался он сам, о том, что до сих пор не давало ему покоя – о знакомстве с Махно, случившемся столь невероятным образом. Но на это у Ивана Сергеевича были свои собственные причины.

– Вот видишь, и тебя коснулся этот коловорот, – подперев рукой щеку, произнес Клешня, задумчиво вращая ложечку по чашке, и вдруг заерзал на своем венском стуле. – Нет, Ваня, хоть убей, тошнит меня от всей этой роскоши, мягкости. Не поверишь, а иногда скучаю я по тем грязным и сырым окопам, в которых мы с твоим батюшкой столько времени провели бок о бок… Но ничего, слава богу, ты приехал, теперича заживем будь здоров! Не буду я Ефимом Клешней, если завтра же спозаранку не вытяну тебя на охоту. Сейчас в полях дичи много, даром что война. А еще, – глаза Ефима сверкнули таинственно и радостно, – готовь, паныч, подметки. На Великий Луг[1], как пить дать, смотаемся этим летом. И не дрейфь! За то, чтоб иметь такого попутчика, как я, любой в округе лучшую телку отдаст.

– Дядь Ефим, а что ж нам мешает, к примеру, на следующей неделе? – загорелся Шатров, которому передалось заразительное веселье Клешни.

– Нет, парень, – с чуть снисходительным видом, с каким, впрочем, всегда житель деревни относится к горожанину, ответил Ефим. – сейчас там болота непроходимые, весна, половодье, как-никак. Так что делать нечего. Да и небезопасно это. Один бог ведает, сколько там сейчас скрывается банд и полуразгромленных отрядов.

Иван Сергеевич поспешил ухватиться за последнюю фразу Клешни.

– Так много их по уезду? – спросил он.

– Еще как!

– Например?

– Да хотя бы тот же Федька Щусь – черноморский матрос, Мокроусов или Маруся. Да мало ли!

– А Махно? – осторожно перевел Шатров тему. – Я много о нем слышал, пока ехал сюда.

– Ну, о Махно разговор особый, – Ефим отодвинул от себя пустую чашку и поднялся из-за стола. – Сейчас точно никто и не знает, жив ли он. Не знай я упорство и живучесть Нестора, с уверенностью бы сказал, что нет. Уж больно сильно взялись за его розыски каратели с Миргородским во главе. У того с Махно давние счеты. Нестор Иванович спалил одну его усадебку под Гуляйполем.

– Так вы хорошо его знаете? – едва сдерживая радость, воскликнул Шатров.

– Махно что ли? – спросил Клешня, заскорузлыми сворачивая самокрутку. – Неплохо. Брат мой – Захарий ходил в друзьях Ивана Родионовича – отца Нестора, да и я сам немного был с ним знаком, и с сыном несколько раз встречался.

– Так кто же он – этот Махно?

– А пес его знает! – Ефим даже чуть рассмеялся. – Сколько лет его знаю, так и не понял. Слишком уж необычный это человек, чтобы вот так сразу, одним словом ответить. Много разных россказней ходит. И хотя я этим бабским сплетням не верю, все ж некоторые из них тебе расскажу. Говорят, к примеру, что во время его крещения у батюшки загорелась риза, а по древней примете, это сулит новорожденному стать в будущем великим разбойником. Или вот еще. Уж не знаю, кто только это придумал, да только поговаривают, что когда Емельку Пугачева вели на казнь, он заявил, мол, я не ворон, а вороненок, ворон-то еще летит. И связывают вот Махно с тем самым вороном. Да мало ли еще придумают! Правда, Ванюша, скажу тебе откровенно. Неплохо знаю я Нестора для того, чтобы утверждать: может он стать вторым Пугачевым. Есть в нем эта, понимаешь ли, страсть, огонь в груди… Да только один бог ведает, что из этого будет.

– Я не очень вас понимаю, – признался Шатров, старавшийся не только не пропустить, но и взвесить каждое слово Ефима.

– Видишь ли, такой он человек, из которого может получиться и великий герой, и великий злодей. Все зависит от того, кто рядом с ним находится.  Очень уж сильно Махно подвержен влиянию других людей. Такого человека можно сравнить с богатым черноземом. Посеешь семена полезных злаков – они разрастутся и будут приносить добро людям, но на почву могут попасть и семена сорных трав, и с таким же успехом буйно разрастись и занять все поле.



[1] Великий Луг – название днепровских плавней – обширных болотистых местностей по Днепру ниже Александровска (Запорожья). Сейчас это дно Каховского водохранилища.

Tags: Творчество
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments