Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 8 (Начало)

Глава 8

 

Никита Мазухин, привыкший к шикарной и беззаботной жизни высшего киевского общества, не ездивший ни на чем, кроме автомобилей и карет, добирался до Александровска на попутных телегах. В кармане он имел лишь приказ о назначении уездным начальником александровской варты, а впереди, как он был уверен – беспросветную жизнь  мелкого провинциального чиновника. Еще неделю назад Мазухин ухлестывал за дочерьми богатейших киевских миллионеров, и вот теперь глотал пыль и едва не плакал от обиды на пути в богом забытый Александровск. Вся за время поездки чуть притупившаяся злость на Скоропадского, обрекшего его на все это, вскипела в нем с новой силой.

Но было нечто, что вызывало у Мазухина наиболее сильное негодование. То было приказание Павла Петровича еще до Александровска посетить какого-то там провинциального помещика, да не просто однажды посетить, а, как выразился Скоропадский, «всемерно сотрудничать». Не считая большевиков, на всем белом свете не было тех, кого Мазухин презирал так же сильно, как этих неотесанных, много мнивших о себе провинциальных боровов из медвежьих углов.

Этим помещиком был Николай Мелентьевич Миргородский, живший в глухой усадьбе неподалеку от Александровска. К нему-то, затаив в душе злобу, и держал свой путь в описываемое нами время штабс-капитан Никита Мазухин.

 

Николай Мелентьевич Миргородский пил чай в своем кабинете, когда вбежавший слуга доложил о прибытии начальника александровской уездной варты. Чай и все остальные мысли, занимавшие помещика в это утро, были моментально забыты. Взволнованно поднявшись с кресла, Миргородский несколько раз прошелся от окна к двери, мимо терпеливо ожидавшего слуги.

– Начальник, начальник, – повторил он, заложив огромные волосатые руки за голову, потом вдруг заметил слугу, о существовании которого просто забыл, и нетерпеливо бросил: – Зови немедленно!

Тот убежал, а Миргородский снова погрузился в размышления. Старинные маятниковые часы в углу кабинета забили мелодичным звоном и заставили Николая Мелентьевича очнуться. Он прислушался. Нет, шагов на лестнице слышно не было.

Миргородский вздохнул и вдруг ощутил, что ему не хватает воздуха. Тогда он приоткрыл застекленную дверцу и вышел на просторный, обвитый плющом балкон. Прохлада сразу прояснила мысли, в чем Николай Мелентьевич нуждался сейчас более всего.

Кабинет Миргородского, вместе с этим уютным, похожим на беседку балконом, старинными часами, клеткой с канарейками и громадным ореховым письменным столом был для него собственным маленьким миром, закрытым для всех других обитателей поместья. Здесь он проводил большую часть своего времени, и каждая, пусть даже самая мелкая примета его обиталища была ему прекрасно знакома. Не ускользнул от слуха помещика и едва заметный скрип двери, по которому он понял, что гость вошел в кабинет.

– Ну, шановний добродию, – спросил Николай Мелентьевич, все еще оставаясь на балконе, – как, прихлопнули этого бандита Махно? Кстати, куда вы дели моего корнета Васечкина?

Последовавшая за этими вопросами тишина несколько насторожила Миргородского. Отодвинув тяжелые шторы, он вернулся в кабинет, а, увидев перед собой Мазухина, остановился в неприятном изумлении. Перед ним стоял совсем не тот, кого он ожидал увидеть, а чужих в своем кабинете, в этом «святая святых», Миргородский не терпел.

– Что вам здесь угодно? – резко спросил он, смеривая Мазухина пренебрежительным взглядом. – Вы, верно, ошиблись.

– Да нет, отчего же, – Мазухин покопался в карманах галифе, достал изрядно потрепанное письмо от Скоропадского и прочитал надпись на конверте: – «Николай Мелентьевич Миргородский». Разве это не вы? – подняв глаза, справился он.

– Да, я Миргородский, – недовольно передернул плечами помещик, все еще будучи уверен в том, что стоящий перед ним человек и начальник варты – два различных лица. – Но кто вы? И отвечайте быстро, у меня сейчас встреча, и я не собираюсь откладывать ее из-за вас.

– Мазухин я, начальник александровской уездной варты, – покороблено ответил Никита, задетый за живое грубым тоном Миргородского. – Вот вам письмо от Павла Петровича Скоропадского.

Сложно описать перемену, при этих словах происшедшую с выражением лица Николая Мелентьевича. Недоверие, изумление, растерянность – вот лишь часть тех чувств, которые отразились на нем. Не опуская взора полудиких глаз с Мазухина, Миргородский буквально вырвал из его рук письмо Скоропадского, разорвал конверт и, лишь огромным усилием воли заставив себя сосредоточиться, вчитался в строчки, написанные мелким почерком главы военных формирований Рады. Дойдя до конца, помещик долго еще смотрел на лист бумаги. Но он не читал, как думал Мазухин. Миргородский лихорадочно размышлял, восстанавливая в памяти ту встречу с Шатровым минувшей ночью и сопоставляя ее с открывшимся только что пренеприятнейшим фактом.

– Присаживайтесь, штабс-капитан, – рассеянно предложил он Мазухину, а сам еще раз взглянул на подпись в конце письма. Нет, ошибиться было невозможно – подпись принадлежала Скоропадскому.

Громкий стук в дверь нарушил тишину, царившую в кабинете. Торопливо и суетливо, что с ним никогда не случалось, Миргородский подошел к двери и открыл ее. На пороге стоял в промокшей от росы форме, с синяком у глаза корнет Васечкин. Тревоги и лишения ночи не прошли для него даром – он казался измученным и разбитым.

– Васечкин?! – не удержавшись, воскликнул Миргородский, хватая едва державшегося на ногах корнета за плечи. Порыв помещика можно было понять, ведь именно Васечкин и являлся той единственной нитью, что могла привести Миргородского к ответу на терзавшие его вопросы.

– Нас предали, Николай Мелентьевич! – голосом срывающимся и дрожащим произнес корнет и судорожно сглотнул, видимо, вспомнив весь пережитый им ужас.

Немало пришлось потрудиться Миргородскому, чтобы хоть немного успокоить корнета. Лишь выпив воды, Васечкин вздохнул более или менее спокойно.

Усадив его на собственное, стоящее у стола, кресло, Николай Мелентьевич хоть и по-прежнему доброжелательно, но вместе с тем настойчиво сказал:

– Ну-с, рассказывай. А вы, штабс-капитан, сидите, – остановил он порывающегося встать Мазухина, – вам это нужно знать.

Правда, несколько сбивчиво, но все же довольно понятно рассказал корнет о своих злоключениях. Чуть не рыдая от негодования, поведал он Миргородскому и Мазухину о том, как лженачальник хитростью обезоружил его и заманил в овраг, как затем избил (при этом Васечкин показал на синяк у глаза) и связал его злодей Махно.

– Так я и пролежал там всю ночь, пока на меня не наткнулся пастух, пасший коров, – завершил рассказ корнет.

Скрестив пальцы на животе, Миргородский долго молчал, а потом, чуть усмехнувшись одной половиной рта, обратился к Мазухину:

– Как видите, господин штабс-капитан, отдыхать вам здесь не придется. Сейчас в уезде работы по горло. Судите сами – где-то недалеко еще скрывается Махно, еще шастают со своими шайками Петренко, Щусь, да Маруська Никифорова[1], а теперь еще этот прикрывшийся вашим чином плут, перехитривший даже меня самого. Что такое регулярная австрийско-немецкая армия здесь, в степях южной Украины? Да ничего! Она разбивает, но не уничтожает. Да, части Красной Армии отступают, а вся эта голытьба, называющая себя анархистами и еще бог весть какими «истами», просто разбегается, рассеивается и продолжает вести борьбу в нашем тылу. Австрийцам и немцам дела нет до них – они прут на восток, а мы – подчищай! Карательные отряды против бунтовщиков, в том числе и мой, кое-как справляются, но Киев словно забыл о нас. На этом фоне ваш приезд, шановний добродию, приятный знак. Будем надеяться, теперь борьба с бунтовщиками пойдет успешней. А вы, корнет, идите с господином Мазухиным и опишите ему внешность мошенника.

По последним словам Миргородского Мазухин понял намек.

– Я, пожалуй, пойду, – поспешно поднявшись с кресла, сказал он.

– Да, да, идите, – подавая ему фуражку, поддержал помещик. – Дела, как говорится, не ждут. Свою докладную записку о положении в уезде я уже переслал в Александровск на ваше имя, – добавил он, когда Мазухин вместе с Васечкиным уже покидал его кабинет.

Еще пару раз улыбнувшись на прощание, Николай Мелентьевич подождал, пока стихнут их шаги, а затем запер изнутри на ключ свой кабинет и снова взял в руки письмо от Скоропадского, переданное ему Мазухиным. Но теперь его интересовала не та часть, в которой генерал писал о посылаемом им в Александровск новом вартовом начальнике, а довольно объемный постскриптум.

Несмотря на хитрость, скрытность и коварство, которые занимали в характере Миргородского превалирующую роль, у помещика была неискоренимая привычка читать вслух, особенно когда он находился в сильном волнении. Начало постскриптума он прочел про себя, но последние строки услышали стены его кабинета.

– «…Не забывай о нашем договоре. И о том, что когда-то я помог тебе выбраться из пропасти. 10 октября – знаменательный для нас обоих день. У тебя – именины, а я в этот день стал генералом. Прекрасно будет, если все вопросы решатся к этому числу. Будь здоров».

– Будь здоров! – пробурчал Миргородский, ставя на стол канделябр и зажигая свечи. – Будешь здоров после таких писем!

Зажечь свечи долго не удавалось – спички ломались всякий раз, когда Николай Мелентьевич дрожащими пальцами чиркал их о коробок. А когда это у него получилось, он поднес к трепетавшему пламени только что прочитанное письмо. Не прошло и десяти секунд, как оно превратилось в пепел.

Тщательно заметя все следы, миргородский приоткрыл дверь и громко позвал горничную.

– Вернется Анастасия, пусть поднимется ко мне, – распорядился он, когда та прибежала через полминуты.

Весь последующий час помещик буквально не находил себе места. Заложив руки за спину, он бесцельно сновал из кабинета на балкон и с балкона в кабинет, трижды садился за стол, начиная что-то писать, и каждый раз ожесточенно рвал написанное.

Так продолжалось до тех пор, пока в коридоре за дверью не послышались чьи-то легкие, но быстрые шаги. Миргородский резко поднял склоненную голову с гривой волос, поднялся с кресла и застыл в ожидании. Последовал отрывистый и торопливый стук в дверь, и одновременно – женский голос:

– Откройте дядя, это я!



[1] Мария Никифорова – знаменитая анархистка, террористка, командир партизанского отряда. Родилась в Александровске. Работала посудомойкой. В 1904 г. за террор приговорена к смертной казни, замененной бессрочной каторгой, которую отбывала в Петропавловской крепости. В 1910 г. переведена в Сибирь, откуда бежала в Японию и оттуда, через Америку, в Западную Европу. В 1917 г. вернулась на Украину. Организатор и командир «черной гвардии». Действовала в сотрудничестве с Махно. В 1919 г. покинула его и вместе с соратниками выехала в Крым, чтобы оттуда проникнуть в Ростов и совершить покушение на Деникина. Была схвачена и осенью 1919 г. повешена в Симферополе.

Tags: Творчество
Subscribe

  • Опасный разлад на афганском направлении

    Между республиками Центральной Азии обостряются разногласия по вопросу отношений с Афганистаном. Если таджикские власти преду-преждают о…

  • Кавказская западня

    Конфликт Баку и Тегерана отразил тревожные процессы на постсоветском пространстве. Пользуясь амбициями и зависимым положением элит, внешние силы…

  • Кровавые тени прошлого возвращаются

    В Узбекистане официально реабилитированы свыше ста репрессированных в советское время лиц, включая главарей басмаческого движения. Назвав их…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments