Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 5 (Окончание)

 

Заместитель атамана тоже некоторое время колебался, прежде чем повиноваться. Но свирепый взгляд Зеленого, брошенный им из-под насупленных бровей, добился результата, и скоро платформа опустела.  Конечно же, Шатров сильно рисковал. Ведь кто мог дать гарантию, что разбойники ушли на требуемое расстояние, а не залегли где-нибудь совсем рядом, чтобы в любой момент открыть огонь по полустанку? Но что поделать? Это был единственный выход.

– Что-нибудь еще? – криво усмехаясь, спросил Зеленый. Угнетение, охватившее его после того, как он так глупо оказался под властью какого-то интеллигента, сменилось прежней самоуверенностью.

– Пока что нет, – сказал Иван Сергеевич и, не забывая вместе с тем про бдительность, обернулся к несчастным пассажирам, с надеждой смотревшим на него.

– Граждане! – крикнул он. – Вы свободны! Садитесь назад в поезд!

– Ты еще за все заплатишь, борец за справедливость, – презрительно пробормотал атаман, но Шатров, не обращая на него внимания, сделал знак девушке, знакомство с которой и открыло череду необычных событий этой ночи, вместе со всеми заходить в поезд.

Кто-то из пассажиров отпер домик, в котором томились охранники.

– А теперь, – закричал Иван Сергеевич машинисту, – гони состав что есть мочи!

В одну минуту требуемого сделать было нельзя – слишком долго простоял поезд без движения. Необходимо было еще разогреть топку. Все это время Шатров держал Зеленого под прицелом пистолетов, в душе ругая машиниста и кочегаров за медлительность. И было отчего. Словно ожидая спасения, атаман то и дело поглядывал на лес, откуда уже несколько раз доносился явно что-то обозначавший свист. Время от времени во мраке,  среди черных стволов деревьев мелькали огоньки, с каждым разом становившиеся все явственнее.

Наконец, состав тронулся. Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее закрутились его массивные колеса.

Поезд стремительно набирал скорость. И тогда, убедившись, что теперь никакие повстанцы не смогут остановить состав, Шатров метнулся к нему и в самую последнюю секунду прыгнул на подножку конечного вагона.

Но поезд двигался уже слишком быстро. Иван Сергеевич поскользнулся и неминуемо бы сорвался вниз, в зияющую пустоту, если бы не протянутая ему рука, помогшая Шатрову удержать равновесие и благополучно проникнуть в тамбур. Здесь, при тусклом свете, он разглядел своего спасителя. То была та самая незнакомка с полустанка.

Вдогонку поезду прогремело несколько выстрелов, но они уже не могли причинить какой-либо вред. Разгоняя ночную тишину пронзительным звуком гудка, состав мчался вперед.

 

В Александрии – довольно крупном уездном городе Николаевской губернии - поезд сделал продолжительную остановку, главным образом для ремонта. Но была еще одна причина: машинист, понесший личное унижение, посчитал своим долгом доложить уездному начальству о напавших на состав разбойниках. Для этой цели он принялся собирать свидетелей, но поиски главного очевидца и участника тех событий – Ивана Сергеевича Шатрова – были тщетны. В конце концов, отчаявшись найти его, машинист отправился в здание градоначальства один.

Похоже, таковыми были поиски, ведь Шатров все время находился у них под носом – в старинном городском саду, разбитом недалеко от вокзала. Иван Сергеевич был не один. Все это утро они были вместе – Шатров и та самая девушка.

Едва поезд остановился у александрийского вокзала, как незнакомка сама взяла за руку Шатрова.

– Пойдемте, – сказала она. – Я должна многое рассказать вам. Может, вы поможете мне и во второй раз.

Заинтригованный подобной прелюдией, Иван Сергеевич, известная вещь, не противился девушке, которая повела его в парк. Шатрова не оставляло предчувствие чего-то необычного – того, что он должен был узнать совсем скоро. Немалых трудов стоило отыскать в городском саду скамейку. Такую морозную зиму, как зима 1917 – 1918 годов, Украина не помнила с давних лет, и немудрено, что жители искали пути к спасению от лютой стужи, где только могли, в том числе и здесь – ведь деревянные скамейки были отличным топливом. Значительно поредело и зеленое убранство сада, но что поделать. Для многих, очень многих эта была единственная возможность выжить.

Когда они сели рядом друг с другом в тихом уголке сада, девушка долго молчала, задумчиво глядя на копошившихся в сырой земле грачей. А когда она перевела взор на Ивана Сергеевича, ее глаза светились решимостью и какой-то непреклонной убежденностью.

– Иван Сергеевич, – произнесла она голосом хотя и довольно твердым, но не без некоторого волнения. – Я знаю вас совсем недолго, но бывает, что буквально считанных минут достаточно, чтобы понять человека – его характер, его идеалы. Так произошло и в случае моего знакомства с вами. Быть может, сейчас я совершаю большую ошибку, собираясь открыться вам. Но с точностью могу сказать – я иду на это совершенно осознанно. Я знаю, вы поймете меня. Иногда человеку бывает необходимо поделиться своими мыслями, пусть даже не получить поддержки, но – высказаться. Вы не представляете, как трудно бывает жить самой наедине со своими думами.

Но Шатров представлял. И он нередко переживал точно такое же чувство одиночества, когда рядом нет человека, который мог посоветовать, подсказать, просто выслушать. И от сознания того, что девушку гнетут те же мысли, что и его, Иван Сергеевич в ту минуту впервые ощутил объединяющую их душевную близость.

– Может, это покажется странным, – продолжала девушка, чуть улыбаясь как бы про себя, – но вы – единственный человек, кому я могу довериться. Мое имя – Ирина Каховская.

Тут, на мгновение о чем-то задумавшись, она сделала паузу, чем и воспользовался Шатров.

– Каховская? – улыбнулся он. – Уж не ходите ли вы в потомках известного декабриста?

– Да, хоть и не по прямой линии. И, как вы скоро увидите, меня с предком объединяет не только фамилия, – Ирина бросила на Ивана Сергеевича пристальный взгляд.

У сраженного неожиданной догадкой Шатрова учащенно забилось сердце, но он решил не прерывать девушку.

Несмотря на то, что Ирина всецело доверяла Ивану Сергеевичу, ей немалых трудов стоило заставить себя продолжать – ее волнение выдавали в беспокойстве перебирающие пальцы.

– Я рано осталась без матери, – наконец осилила себя девушка, – меня воспитывал отец, и именно он привил мне неприятие всего несправедливого в мире, именно он научил меня, что со злом нельзя мириться, с ним надо бороться. Да, я не толстовка, но что ж из этого? И я не могу равнодушно смотреть на то, как унижают мою родную землю проклятые немцы, австрийцы и их прихвостни, подло и неискренне называющие себя самостийниками. И я решила отдать всю себя борьбе с этим злом, но не той примиренческой борьбе, которую ведут большевики – в Москве и здесь, в подполье. Борьба должна быть гораздо более действенной и радикальной.

– Вы левая эсерка? – негромко спросил Шатров, крутя в пальцах поднятую с земли веточку.

– Да, и горжусь этим. Я знаю, что только террором, жестким террором следует отвечать губителям свободы. Я долго, очень долго размышляла над тем, кто из чудищ, имеющих ныне безраздельную власть на Украине, более всего достоин возмездия, пока не пришла к выводу, что это – фельдмаршал Эйхгорн, по чьему приказу дотла сжигаются целые села и уничтожаются люди. Это злодей не имеет права ходить по земле.

– Как все это знакомо! – с грустной улыбкой слушая горячую речь девушка, сказал Иван Сергеевич. – Вера Засулич, Желябов, Болмашев, Сазонов, Каляев… И вы хотите внести свое имя в этот скорбный список? А я надеялся, что он наконец-то завершен.

– Что вы хотите этим сказать?! – краснея, воскликнула Ирина. – Вы смеетесь надо мной?

– Нет, не смеюсь, – ответил Шатров, спокойно выдержав ее пронзительный взгляд. – Я всего лишь жалею вас, жалею вашу жизнь, которую вы можете загубить так же опрометчиво и напрасно, как и те люди.  Да, да, именно напрасно, – повторил он, видя, как широко раскрылись удивленные глаза Каховской. – Большинство из этих народовольцев и эсеров погибло. Но чего они достигли своим террором? Славы? Только и всего! Но слава эта геростратова. Разве стало лучше жить народу, когда к праотцам отправился Александр II, Сипягин, Плеве или Столыпин? Точно также будет, если погибнет и Эйхгорн. На место убитых встанут новые, может, еще более изощренные в жестокости. Тут одним террором не обойтись, нужно устранять не отдельные фигуры преступной системы, нужно менять саму систему, породившую эти фигуры. Откажитесь от этой затеи и, уверяю, вы сможете принести народу гораздо больше пользы. Я не призываю вас отказаться от борьбы. Боритесь, но… не так.

Шатров вложил в свои слова столько искренних чувств, что Ирина, конечно, не могла не заметить это. Иван Сергеевич еще не знал, смог ли он убедить эту удивительную девушку отказаться от губительной затеи, но он прекрасно видел, что задуматься его жаркая речь несмотря ни на что ее заставила.

Ирина сидела, уставив неподвижный взгляд куда-то вдаль. Морщинка на ее лбу, которая привлекла внимание Шатрова в самый первый момент их встречи, теперь стала глубже и отчетливей. Губы девушки были сжаты, а пальцы нервно перебирали белоснежный платочек из батиста. Вдруг она резко повернула свою голову в скромной темной шляпке и пристально посмотрела прямо в глаза Ивана Сергеевича. Она заговорила, но теперь это был уже не тот откровенный, доверительный голос самого начала их беседы:

– Благодарю вас за заботу о моей жизни, но я уже не маленькая и могу заботиться о ней сама. Так же, как и вы, говорит моя сестра, но ей это можно простить – она все-таки девушка, а в ваших устах это звучит, как трусость.

Ирина порывисто поднялась со скамейки и собиралась уйти, но, похоже, что-то вдруг вспомнила, потому что в нерешительности остановилась. В ее душе очевидно шла сложная внутренняя борьба. Она хотела что-то сказать, может даже, о чем-то попросить, но уязвленное самолюбие встало перед этим желанием высокой преградой.

– Иван Сергеевич, – все же пересилила она себя, но говорила, стараясь не смотреть в его глаза, – я вынуждена обратиться к вам с просьбой, хотя почти уверена, что вы не выполните ее. На том самом полустанке в лесу поезд всегда делает короткие остановки, и там Максим должен был передать мне пистолет для известной вам цели. Но Максима арестовали и я оказалась в безвыходном положении, отчего и осмеливаюсь на невозможное – просить дать мне ваш браунинг.

Не говоря ни слова, Шатров достал свой видавший виды пистолет.

– Он очень часто дает осечку, – посчитал необходимым предупредить он.

– Пускай, – Ирина была непреклонна, – само провидение не допустит осечки, когда пистолет будет направлен на Эйхгорна.

Держа браунинг все еще в своих руках, Шатров сделал последнюю попытку заставить девушку отступить от выбранного ею пути, ведущего к верной гибели. Нет, он не произнес ни слова, все сказал его взгляд, полный даже не просьбы, а мольбы.

Ирина Каховская поняла его. Поняла – и отрицательно мотнула головой. Тогда Иван Сергеевич как-то отрешенно вздохнул и также молча протянул ей браунинг.

– Прощайте, – сказала Ирина, вложив в это слово столько тепла, сколько было возможно. Этим она в самую последнюю минуту словно хотела попросить прощения, но Шатров будто ничего и не слышал. Он молчал, и стук удаляющихся шагов девушка больно отдавался в его сердце.

В эту минуту он чувствовал то, что чувствует человек, когда теряет близкого друга. Ирина давно уже скрылась из виду, а он все также сидел, опустив голову и слыша ее последние слова.

Немало минуло времени, прежде чем он наконец-таки поднялся и побрел к вокзалу, чтобы продолжить ставшее в один миг таким постылым путешествие.

А над деревьями все выше поднималось солнце – солнце того самого необычного, страшного и грандиозного 1918 года.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments