Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 4 (Начало)

Глава 4

Уже к обеду почти весь поезд забыл об аресте большевика и связанной с этим остановкой. Кроме, пожалуй, одного Шатрова. У него на душе остался неприятный осадок и от ареста Максима, и от собственной беспомощности в его спасении.

«Эх! – с горечью думал он. – Если бы не наган, у меня могло бы получиться спасти паренька. Если бы не наган!»

В Каменке поезд сделал непродолжительную остановку, а когда снова тронулся, в купе, где ехал Шатров, вошел худой человек в пенсне и поношенном картузе. Неловко и как-то стеснительно раскланявшись с пассажирами, он сел напротив Ивана Сергеевича и поставил на колени старый облезлый саквояж.

Долгое время он молчал и с рассеянной улыбкой разглядывал купе, пока его внимание не остановилось на Иване Сергеевиче. Надо думать, именно Шатрова среди всей разношерстной вагонной публики выделил новый пассажир для разговора.

Иван Сергеевич задумчиво смотрел в окно и, хотя ощутил пристальный взгляд человека в пенсне, не повернул головы. Разговаривать с кем бы то ни было ему не хотелось.

А пассажир тем временем снял пенсне, тщательно протер стекла застиранным носовым платком, водрузил его на прежнее место и, воспользовавшись тем, что их с Шатровым глаза встретились, приветливо приподнял картуз.

– Честь имею представиться, – произнес он голосом тихим и приятным, какой бывает только у учителей или опытных мошенников, – Алексей Васильевич Монюшко, учитель гуляйпольской школы.

– Иван Сергеевич Шатров, – без особого воодушевления в свою очередь представился Шатров и пожал протянутую ему руку, которую учитель долго не отнимал: он о чем-то глубоко задумался и, наверное, просто забыл о ней.

– Постойте, постойте, – вдруг торопливо повторил он и, придвинул пенсне ближе к глазам, всмотрелся в лицо Ивана Сергеевича, – а Сергей Иванович Шатров вам родственником не приходится?

– Это мой отец.

– Господи ты боже мой! – воскликнул Монюшко, приятно пораженный открытием. – Недаром говорят, что земля круглая. А я ведь вашего батюшку, упокой, господи, его душу, когда-то хорошо знавал. Если не ошибаюсь, ваша усадьба находилась у Новониколаевки?

– Да. Сейчас я направляюсь в те же края.

Плохое настроение, владевшее Иваном Сергеевичем в последнее время, сейчас таяло, как туман в лучах солнца. Не совсем обычный собеседник интересовал его все больше, и он охотно поддержал разговор.

– В те края? – удивился Алексей Васильевич. – Но ведь, если не ошибаюсь, ваша усадьба была сожжена. Или вы хотите восстановить ее?

– Нет. Я еду в имение покойного дяди, завещанное мне. Оно недалеко от того места.

Монюшко с пониманием покачал головой.

– Да, – улыбнулся он. – «Каждый ищет тихую гавань», – сказал Вергилий. Только вряд ли те края сейчас столь спокойны, как хотелось бы.

При этих словах от Шатрова не ускользнула тень, промелькнувшая по лицу учителя.

– Вот и я, – продолжал Монюшко с заметной самоиронией, – отправился в Киев выпросить у господ чиновников хоть немного книг, письменных принадлежностей, без которых учить детей почти невозможно, и чего практически лишена наша школа. А когда прознал я, что австрийцы с немцами уже подступают к Гуляйполю, и от добрых людей прослышал, что они со школами вытворяют, бросил все и поспешил обратно. Может, хоть что-нибудь смогу спасти, а то ведь Нине Сухогорской, моей коллеге, одной тяжело придется. Хрупкая она женщина.

Да, австро-немецкая оккупация действительно была великим народным бедствием, раз смогла довести до негодования такого миролюбивого человека, как Алексей Васильевич Монюшко. Он гневался все больше, но Шатров убедительным жестом дал ему понять, что здесь подобные эмоции, как бы справедливы они бы ни были, далеко не безопасны.

Постепенно отходя, учитель молчал и, нахмурившись, смотрел в окно, за которым мелькали стройные тополя, телеграфные столбы и соломенные крыши редких хат. Вдруг, будто бы увидев что-то очень занимательное, он даже чуть привстал и долго не отрывался от грязного и поцарапанного окна.

– Заметили, что состав убыстрил ход? – весело обратился он к Ивану Сергеевичу. – Это они не просто так. Дело серьезное. Подъезжая к этим местам, любой машинист осеняет себя крестом.

– Что же в этих местах страшного? Спокойные, тихие края, – усомнился Шатров.

– Когда-то – да. Все здесь было спокойно и умиротворенно, как в Багдаде. А теперь тут киевская власть сохраняется в одних лишь крупных городах, а все остальное – разбойничья вольница. Слышали что-нибудь о Холодном Яре? Нет? Ну, я вам тогда расскажу. Вы, киевляне, вообще плохо представляете, что в стране делается. А ведь это почти под носом у столицы. Здесь, в Чигиринском уезде, банды появились еще в конце прошлого года. Командует ими ватажок по прозвищу «Око». О нем я ничего достоверного сказать не могу, а вот о Зеленом, который, как говорят, сюда из-под Триполья перешел, кое-что известно. Настоящая его фамилия – Терпило, был он раньше учителем в родном Триполье, да поманила казачья вольница.

– Против кого же они воюют?

– А черт их знает! – Монюшко непритворно развел руками. – Была рада – боролись с Радой, пришли большевики – с большевиками, а сейчас бьются с немцами. А сколько ходит разговоров про Холодный Яр – центр их движения! Говорят, что это лес они превратили в неприступную крепость, где не то что гайдамацкие курени – целые роты немцев пропадали без следа! Вот и спешат машинисты протащить поскорее поезд через эту местность.

Шатров задумался. Действительно, как мало знал он о том, что происходит в его собственной стране! Да это и неудивительно. Киев был превращен Радой в неприступный бастион, полностью отгороженный от внешнего мира. Вокруг полыхали бои, происходила невиданная доселе трагедия гражданской войны, а Киев, большая часть населения которого лишь смутно представляла себе происходящее, жил праздничной жизнью. Ни один день не проходил здесь без шумных балов, парадов и даже фейерверков. В этот момент Иван Сергеевич впервые подумал о том, как ему, ставшему за десять лет горожанином до мозга костей, возможно, трудно будет жить там, где до мало-мальски крупного города нужно ехать днями. А что он если не навсегда, то, по крайней мере, надолго поселится в пустующем имении, Шатров уже решил.

Состав набирал скорость. Но не прошло и часа, как с ним начало твориться что-то неладное. Это понимали даже те, кто в своей жизни к поездам не имел никакого отношения. Сначала появился скрежет. Сперва едва заметный, он быстро нарастал, пока не стал нещадно резать слух.

Под пасмурным небом быстро сгущались сумерки, и многие увидели вылетающий из-под колес сноп ослепительных искр.

– Да, дело плохо, – серьезно проговорил Монюшко, в просветы между телами любопытных выглядывая за окно.

Не успел он это сказать, как состав, до последней минуты мчавшийся на возможно предельной скорости, вдруг круто затормозил. Удержать равновесие было невозможно. Людей резко швырнуло вперед, а сверху, с багажных полок, посыпались чемоданы, мешки и сумки, многие из которых имели вес едва ли не больший своих обладателей.

Удачлив был тот, кто отделался тогда легким испугом, да парой синяков или ушибов. Кто-то, похоже, сломал руку, а бабы-мешочницы подняли страшный крик, но не от боли, а, как оказалось, от разбитого при падении фарфорового сервиза, которому, по их словам, цены не было.

Шатрову повезло. Он остался цел и невредим. А вот учителю Алексею Васильевичу счастье на этот раз не улыбнулось, а если и улыбнулось, то как-то криво. Сам-то он ничего, а вот стекла пенсне разбились, чем Монюшко был огорчен несказанно.

– Вы только подумайте, – печально сказал он, глядя на ладонь, где лежали поднятые им с пола осколки и оправа с погнутой дужкой, – пятнадцать лет носил я это пенсне с тех пор, как мне подарил его тогдашний министр народного просвещения господин Зенгер, проезжая через наши края. Теперь таких днем с огнем не сыщешь. Стекла – раритетные, цейсовские.

Резко остановившись, поезд так дальше и не сдвинулся. Можно было подумать, что он врезался в непреодолимую преграду.

Недовольство и волнение пассажиров росло с каждой минутой, и скоро охватило все вагоны. Машинист сам вынужден был ходить по составу и объяснять причину остановки. Когда он подошел к купе, в котором ехал Шатров, слова его уже были заученными и не выражали никаких чувств: вагон этот был одним из последних.

– Граждане, не беспокойтесь, – говорил он, равнодушно смотря воспаленными от бессонницы и утомления глазами на раздраженных пассажиров, – поймите, время такое – всего мало, все дорого, в том числе и смазка для колес, вот буксы и горят.

– Буксы у него горят! – злобно отозвался кто-то. – А что у людей время горит, вас не волнует!

За время своей работы машинист, безусловно, не раз оказывался в подобных положениях. Он привык ко всему, поэтому лишь устало продолжил:

– Остановка продлится часа два. Можете выйти из поезда, прогуляться.

Слова машиниста вызвали усмешку. Состав стоял сейчас в какой-то глухой, забытой богом местности, у маленького полустанка, едва заметного среди вековых дубов, чьи ветви наподобие шатра высоко раскинулись над самым полотном.

Ивану Сергеевичу вдруг стало душно в вагоне и он предложил Алексею Васильевичу последовать совету машиниста и выйти из поезда.

– Вы идите, а я тут останусь, – ответил учитель, – может, удастся вздремнуть.

Миновав проход, Шатров долго стоял на подножке. Вид, открывшийся сейчас перед ним, и впрямь брал за душу своей безрадостностью и запустением. Одноэтажный деревянный домик полустанка был заброшен, стекла маленьких окошек выбиты. И только над крыльцом, будто сам удивляясь тому, что его еще не разбили, покачивался тусклый фонарь, призрачным светом озаряя платформу и стену деревьев, обступивших полустанок.

Лучшего места и времени для нападения и придумать было нельзя. Догадывалась об этом и охрана поезда. Все три человека, из которых она состояла, уже расположились на боевых постах, держа наперевес старые берданки. Один – у паровоза, второй – у последнего вагона, третий – на площадке перед домиком. Лица их были напряжены и палец тянулся к курку при каждом подозрительном шорохе.

Шатров собирался уже вернуться в купе, когда неожиданно заметил, что у самого края платформы кто-то стоит. Ну, стоит так стоит, мало ли кому заблагорассудилось подышать вечерним воздухом. Так подумалось и Ивану Сергеевичу, да только в следующий момент качнувшийся фонарь вырвал из темноты то место и осветил фигуру хрупкой девушки в скромном темном платье, с накинутым поверх зябнущих плеч меховым палантином и в шляпке. В руках она держала миниатюрную, из крокодиловой кожи дамскую сумочку.

Кто была эта девушка и что делала здесь одна, стоя на пронизывающем предгрозовом ветру? Думы о незнакомке и, в первую очередь, эти вопросы как-то сразу, незаметно овладели мыслями Шатрова. Кто она? Пассажирка? Навряд ли. Начался дождь, и даже охранники взобрались на подножки – поближе к теплым тамбурам, а девушка все также стояла, не собираясь заходить в поезд, и только встала поближе к домику, где сильно выступающий козырек крыши мог спасти от дождя. Было похоже, что она кого-то ждет, так как не отрывала глаз от поезда и очень часто смотрела на маленькие часики на запястье. Так или иначе, но Иван Сергеевич решил во что бы то ни стало подойти к ней. Зачем? Иногда бывает, что действиями человека руководят не определенные чувства, а подсознательные, интуитивные мотивы. Так было и в случае с Шатровым. Одно ясно – им двигало не любопытство, а, может быть, желание помочь.

Спрыгнув на землю, он торопливо зашагал к домику. Заметя его, незнакомка сначала подалась чуть вперед, пытаясь разглядеть Шатрова, но, возможно убедившись, что это не тот, кого она ждала, явственно вздрогнула и отшатнулась.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments