Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

"Пламя". Глава 3 (окончание)

На какое-то мгновение Шатров смешался. Но всего на мгновение. Так складывались события в его жизни, что открыто выражать мучившие его чувства стало для Ивана Сергеевича непозволительной роскошью. Лишь опытный, невероятно внимательный и наметанный глаз мог заметить его секундную растерянность. И от мужичка в полушубке, видимо, это не скрылось.

Кинув взор вокруг себя, Шатров подметил, что все купе, даже те, кто с самой отправки равнодушно молчали или дремали, сейчас с интересом ожидают его ответа. Любое замешательство, промедление было не в его пользу.

– С чего вы решили, что я военный? –  хладнокровно спросил он.

Мужичок неопределенно пожал плечами:

– Да опыт жизненный, знаете ли… Тридцать лет прослужил денщиком у одного унтер-офицера. Тут и без собственного желания научишься за версту военного видеть. На моем веку немало таких случаев было, когда зазеваешься, вовремя по стойке смирно не встанешь – и все, получи по скуле. Хотя стар я стал, поизносился, может, и подвел меня опыт.

– Подвел, – сдержанно согласился Шатров.

У Ивана Сергеевича было немало причин скрывать свой офицерский чин. Давно уже он подметил, как относятся к царским офицерам обычные люди в своем большинстве: когда смотришь на них, изъявляют слащавую любезность, но стоит отвернуться – и презрение их выливается наружу. Шатров не судил их за это, даже очень хорошо понимал. Но оказаться в таком положении не желал. Да и какой он военный, когда и форму военную не надевал вот уже как год. Шатров несколько раз подавал рапорты об отставке. Да только до рапортов ли было там, наверху, когда власть менялась чуть ли не каждый месяц. Так и оставался он – вроде бы и не военный, да и не совсем гражданский.

Иван Сергеевич был настолько поглощен собственными мыслями, что изменил своей давней привычке, даже черте характера – с точностью подмечать происходящее вокруг. Так и сейчас не обратил он внимания на батюшку, который пристально изучал и Максима, и мужичка в полушубке, и самого Шатрова, что нельзя было объяснить одним простым любопытством.

За окном поезда медленно проплывали уснувшие деревни. Стояла глубокая ночь, сменившая день сразу, почти незаметно после коротких апрельских сумерек. Разговоры в купе постепенно затихали. Сказывалась усталость, накопившаяся за весь день.

Но к Шатрову в ту ночь сон не шел. Бывает, что на человека в самую неожиданную минуту вдруг сваливаются неизвестно откуда взявшиеся воспоминания, словно заставляя снова просматривать свой прошедший жизненный путь. Так было и с Иваном Сергеевичем в ту темную апрельскую ночь. Все настоящее – война, стук и скрежетание паровозных колес, тяжелый запах купе – как будто отошло куда-то на второй план, а перед глазами всплыло крошечное имение семьи Шатровых посреди бескрайних степей, по которым жаркими летними месяцами гулял суховей; взметнувшийся в ярко-синее небо колодезный журавль, пыльная дорога из Екатеринослава в Гуляйполе… А вот и их дом, хотя и носящий громкое звание имения, но больше похожий на большую крестьянскую хату. гордостью усадьбы был фруктовый сад – такой огромный и ухоженный, что из Екатеринослава на него приезжал подивиться сам губернатор. Садоводство было страстью отца Ивана Сергеевича – унтер-офицера, уволенного в запас. И сейчас Шатров словно наяву ощутил непередаваемо-душистый запах цветущего сада, увидел снежную пургу подхваченных ветром лепестков.

И вдруг у него защемило сердце. Иван Сергеевич вспомнил неожиданно для самого себя короткую сцену из тех далеких детских лет. Сцена, в общем, довольно обычная, малопримечательная, но как ведь дороги человеку любые, пусть отрывочные и будничные детали того давно прошедшего детства, когда не волновали никакие заботы, когда все казалось таким простым и добрым. Мама – Шатров с необычной отчетливостью видел сейчас ее красивое, ласковое лицо – стоит у калитки, а он со всех ног бежит к ней по склону зеленого холма…

А потом – учеба в Александровской гимназии, первые вопросы, первая влюбленность… Потом – он до сих пор не мог вспоминать то время без содрогания – случилось то, что буквально за считанные дни разрушило их добрую и мирную жизнь. Отца Шатрова мобилизовали на японский фронт. Все это произошло так неожиданно, так скоро, что он даже не успел как следует проститься с семьей. И – бесконечно долгие дни тягостного ожидания и тревог, как луч солнца, во тьме – редкие и скупые письма, нескрываемые мамины слезы…

…Шел нескончаемый ливень… Иван как сейчас помнил тот пасмурный день, когда он услышал громкий стук в дверь, а вслед – вскрик матери. Выбежав в сени, он увидел изможденного, старого человека с костылями и без ноги. Это был отец.

Но недолго длилась радость от встречи. Слишком дорого далось отцу участие в той жестокой и бессмысленной бойне. Он медленно угасал день ото дня.

– Не дрейфь, сынок, мы на своем веку еще повоюем, – то были его последние слова, и их Иван Сергеевич запомнил навсегда…

Все, что совсем недавно казалось таким нерушимым, рассыпалось, как карточный домик… Счастье словно отвернулось от них, а несчастья обрушивались одно за другим.

Бурные события 1905 – 1907 годов коснулись и их. Разрушительным валом прокатились тогда по южно-русским землям разгромы помещичьих усадеб. Долго не разбираясь, восставшие крестьяне сожгли на своем пути и имение Шатровых. Оставшихся без копейки, потерявших все, Ивана с матерью приютил дядя, папин брат, владевший неподалеку небогатой усадьбой. Чтобы выйти в люди и помочь матери, Шатров едет в киев, поступает в престижную в то время военно-инженерную академию, но судьба, словно спохватившись после такого успеха, нанесла Ивану Сергеевичу еще один удар – он узнает о смерти матери – самого дорогого человека на свете.

В первое время приступы отчаяния и горя терзали его неокрепшую юную душу. Сколько раз хотелось ему забыться, бросить все, убежать неизвестно куда, лишь бы убежать! Но он сумел пережить, пересилить и это. Преодолевая бедность и унижения, Иван Сергеевич сумел добиться того, чего так хотел от него отец. Он получил блестящее военное образование, сами корифеи мудрой артиллерийской науки дивились его таланту и осведомленности в самых мельчайших ее деталях. Перед ним открывался безоблачный путь к званиям, признанию и славе.

В те годы Шатров впервые глубоко задумался над добром и злом, над изъянами окружающего мира. Теперь он не мог уже без улыбки вспоминать свои детские воззрения, когда более убежденного монархиста, чем он, вряд ли можно было найти во всей округе. Но сейчас, повзрослев и поумнев, он многое осознал, постепенно ему становились понятны мотивы, двигавшие восставшими крестьянами. А ведь тогда, после сожжения родного дома, Шатров люто ненавидел их, горел желанием отомстить.

Учась в академии, Иван Сергеевич успел познакомиться с огромным числом трудов тех, кто считал неприемлемой существующую власть – от Бакунина до Маркса. Немало пришлось пережить ему сомнений, разочарований, пока судьба не свела Шатрова с киевскими большевиками. Родители Ивана Сергеевича с самого раннего детства воспитывали в сыне тягу к справедливости и теперь он понял, что идеалы этих людей – его идеалы.

Но Шатров был человеком и, как каждый обычный человек, он не был свободен от колебаний и сомнений. Правильный ли он выбрал путь? Спроси его об этом еще совсем недавно, в октябрьские дни или во время январского восстания, Иван Сергеевич, не думая ни минуты, дал бы положительный ответ. Но недавнее событие заставило его глубоко задуматься. Событием этим был Брестский мир.

Шатров принадлежал к тем людям, для которых Россия, родина была всем. Он даже и не мыслил свое существование без нее. И теперь – этот унизительный для страны мир. Да, умом он понимал: это необходимо для того, чтобы дать государству передышку, что сопротивление невозможно, так как фронт развален. Но душа его не могла принять этого, не мог Шатров смириться  с тем, что лучшие земли теперь под сапогом немецкого солдата…

И, как ни хотел, не мог он понять причины варварской бессмыслицы одиннадцатидневного обстрела Киева в феврале 1918 года при осаде его советскими войсками. А доходившие даже до Киева слухи о зверствах командующего фронтом Муравьева? И почему же, наконец, советская делегация в Бресте сама признала полностью правомочной делегацию Рады, которая, по сути, предала Украину Германии?

Нет ничего мучительнее таких вот терзаний, когда не спишь ночами, пытаешься разобраться во всем, но в итоге перед тобой встает новая стена вопросов. Однако из-за чего сильнее всего страдал Иван Сергеевич – так это из-за того, что он не мог ни с кем посоветоваться, не было никого, кто хоть бы намеком подсказал истинный ответ.

Шатров размышлял о чем-то еще, но его мысли быстро стали путаться, становились все бессмысленнее, и он, наконец, крепко заснул. Уже сквозь сон слышал он чьи-то шаги – то осторожно, чтобы никого не разбудить, к выходу купе крался батюшка.

Шатрова разбудили громкие голоса и стук кованых сапог. Он открыл глаза. Было раннее утро. За запотевшим окном купе ничего не было видно. Поезд стоял, что в первую очередь и поразило Ивана Сергеевича.

Голоса и шум торопливых шагов все приближались. Вдруг перед самой дверью они затихли.

– Здесь? – спросил грубый, с хрипотцой голос.

– Здесь, – услужливо ответил другой, показавшийся Шатрову очень знакомым.

Дверца резко распахнулась, больно ударив по плечу примостившегося рядом нерадивого пассажира, и в купе вошли несколько человек, с первого взгляда на которых Шатров понял: кому-то из его новых соседей крупно не повезло.

Впереди, закрывая своей широкой грудью всех остальных, стоял здоровенный человек с отвисшими густыми рыжими усами и огромной копной волос. По своеобразному мундиру Иван Сергеевич признал в нем начальника подразделения сердюков. Сердюки по своим обязанностям абсолютно ничем не отличались от царской полиции, только неизвестно чье слово «полицейский» было заменено на столь звучное, а, самое главное, исконно украинское – «сердюк». Позади начальника, значительно уступая ему по солидности и внушаемому трепету, нетерпеливо топтались и заглядывали через его плечи два паровозных охранника. За ними пассажиры купе, среди которых уже не было ни одного спящего, разглядели батюшку, теребившего бороду и победоносно оглядывающегося по сторонам. Чуть в сторонке стоял непонятно как примазавшийся к ним мужчина в гражданском – в котелке и костюме. Необычно юркими глазами шарил он по внутренностям купе. Похожие глаза Шатров видел только у сыщиков и отдельных жандармов времен империи.

В проходе начинали собираться люди, разбуженные шумом и привлеченные собственным любопытством. Скоро между ними протиснулся машинист с усталыми глазами.

– Что происходит? – спросил он, подходя к сердючному начальнику. – Почему приказано остановить поезд? Почему…

– Без паники, – грубовато оборвал начальник. – В вашем поезде находятся опасные преступники, возможно даже, московские шпики.

В проходе и в самом купе заволновались. Неприятным предчувствием екнуло сердце у Ивана Сергеевича.

– Эй, поп! – позвал начальник и, когда священник с покорностью льстивого слуги встал перед ним, приказал: – Давай, показывай, которые.

Батюшка вытянул руку и холеным белым пальцем с перстнем показал на полку, где лежал Максим.

– Это он, ваше благородие, он – большевистский преступник!

Иван Сергеевич неплохо знал Максима для того, чтобы понять: так дешево свою жизнь этот парень не продаст. И вправду: в ту же секунду сверкнул ствол нагана. Максим целился в священника, но выстрелить не успел – охранники выбили пистолет у него из рук, стащили вниз и скрутили руки.

– Мразь! – прошипел начальник и, сняв перчатку, с размаху ударил парнишку кулаком по лицу. – Уведите его и смотрите, никакого самоуправства, с этой скотиной еще будут разговаривать в Киеве!

Захлебываясь от крови, ручьем лившейся из разбитого носа, Максим повернул к нему голову, собираясь что-то крикнуть, но его торопливо выволокли из купе.

– Ну, где второй? – начальник обратно натянул на руку перчатку.

Батюшка рассеянно водил по купе испуганным взглядом.

– Его нет, – наконец пролепетал он. – Но, ей-богу, ваше благородие, он только что сидел здесь.

С этими словами он указал на место, где сидел тот самый наблюдательный мужичок в полушубке. Сейчас там никого не было.

– Догнать! Он не мог далеко убежать! – крикнул начальник похожему на сыщика человеку и тот моментально исчез из виду.

– Далеко он от нас не уйдет, – усмехаясь в усы, заверил «его благородие». – И не таких ловили. Ну, все или еще кто-то? – обернулся он к священнику.

Тот долго не отвечал. Размышляя, он посматривал на Шатрова, пока, наконец, не решился:

– Господин начальник, проверьте-ка документы у этого человека.

– Этого? – усатый кивнул на Ивана Сергеевича.

– Да.

Грозно сверкая глазами из-под густых бровей, начальник подошел к Шатрову, который как ни в чем ни бывало сидел на нижней полке.

– Ну? – сурово спросил он. – Показывай паспорт.

Иван Сергеевич с равнодушным видом пожал плечами и неторопливо, по очереди принялся ощупывать карманы. Все, в том числе и простые любопытные, затаив дыхание, ждали, что же все-таки будет. А Шатров между тем не спешил, как будто поставив перед собой цель вывести из себя строгих охранников правопорядка. И это ему во многом удалось. Отбивая марш каблуком сапога по полу, начальник все подозрительнее  смотрел на Ивана Сергеевича. Потом он незаметным движением слегка повернул свою львиную голову и многозначительно подмигнул помощникам.

– Да, похоже, мы целый заговор раскрыли, – шепнул один из паровозных охранников напарнику. – И этот, видать, рыбешка крупная.

В эту секунду Шатров вдруг широко улыбнулся, судя по всему, найдя требуемое.

– Вот, – сказал он и вынул из кармана не паспорт, что ожидали увидеть все присутствующие, а сложенную вдвое небольшую бумажку.

– Что это? – начальник сердюков метнул в Шатрова испытующий взгляд.

– А вы почитайте, ваше благородие, – уже чуть насмешливо ответил Шатров.

Не спуская с него глаз, начальник взял из рук Ивана Сергеевича бумажку, осторожно (ведь возможная улика!) развернул ее и, слегка двигая бровями, начал читать про себя. Дабы не томить читателя, сразу скажем, что это был тот самый пропуск, о котором Шатров просил Павла Петровича Скоропадского.

Хотя пропуск вмещал в себя всего одно недлинное предложение, начальник довольно продолжительное время не отрывал от его взора. Но, похоже, смысл слов все же постепенно доходил до его сознания, потому что его лицо, за годы полицейской службы ставшее каменным, сейчас делалось все более глупым. Наконец начальник поднял глаза и осоловело посмотрел на Ивана Сергеевича – печать канцелярии и подпись Скоропадского сделали свое дело. Окончательно осознав свою досадную ошибку, он вытянулся, отчего его фуражка едва не задела потолок, и с усердием козырнул.

– Виноват, шановний добродию[1], ошибочка, – пожирая преданными глазами Шатрова, гаркнул он.

Иван Сергеевич покровительственно махнул рукой, как бы сказав, что он уже забыл про сей неприятный инцидент.

Начальник тем временем повернул голову и со злостью взглянул на батюшку, чьим старанием он был поставлен в столь глупое положение.

– У-у ты! Жеребячья порода! – процедил сквозь зубы он и, еще раз извинившись перед Шатровым, снова козырнул и поспешно, чтобы не видеть язвительно-насмешливых глаз пассажиров, вышел из купе.

А Иван Сергеевич, слегка улыбаясь одними уголками губ, положил пропуск на прежнее место, не замечая с дюжину разочарованных глаз любопытствующих, которые не поскупились бы ничем, только б узнать причину, приведшую сердючного начальника к откровенному конфузу.



[1] Обращение в те годы на Украине к знатному лицу.

Subscribe

  • «Демократия» за колючей проволокой

    Очередные выборы в Израиле вряд ли завершат затянувшийся кризис. Перетягивание политического каната бьёт по интересам беднеющего населения и…

  • Хищник остаётся хищником

    Звучащие порой утверждения, что пандемия вынудит крупный капитал пойти на уступки трудящимся, являются наивной и вредной сказкой. Наоборот, для…

  • Осыпается позолота туркменского «рая»

    Руководство Туркмении признало существование серьёзных проблем в стране. Решительные шаги по их исправлению, однако, подменяются закреплением…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments