Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Categories:

Пламя. Глава 3 (Начало)

Глава 3

 

Вечером того же дня, когда он посетил Шатрова, Павел Петрович Скоропадский вызвал к себе в свой кабинет в Мариинском дворце адъютанта Мазухина.

– Садитесь, поручик, – как никогда официально обратился он к адъютанту.

Когда тот, несколько робея от нахмуренного вида «его превосходительства», осторожно сел в венское кресло, Скоропадский подошел к стоявшему посреди кабинета дубовому столу и забарабанил по нему пальцами.

– Скажите, поручик, вы давно не путешествовали? – неожиданно спросил он и испытующим взглядом посмотрел на адъютанта.

Явно не предвидя такого рода вопрос, Мазухин растерялся, но Скоропадский освободил его от ответа.

– Придется попутешествовать, – сказал он и с улыбкой добавил: – на благо отечеству.

– Далеко? – осмелился поинтересоваться Мазухин, еще не забывший той простоты и даже фамильярности, с которой Скоропадский позволял ему общаться с собой.

– Ну, смотря с какой стороны посмотреть. Если для вас Александровск – это далеко…

– В Александровск? – удивленно проговорил Мазухин. –  Но ведь он занят красными.

– Был занят, – поправил его Павел Петрович. – Только что мной получена сводка с фронта. Генерал Белоруков сообщает о занятии нами Александровска и Екатеринослава.

Сказав это, Скоропадский подошел к стоявшей в углу иконе в белоснежном рушнике и богатом окладе, перекрестился и отдал земной поклон. Затем еще с минуту он, стоя перед иконой, задумчиво молчал.

Все это время Мазухин, не решаясь отвлекать генерала, переминался с ноги на ногу. Ему было невтерпеж узнать подробности своей поездки, а, главное, ее сроки. Ведь в апреле отлучаться из Киева для молодого повесы – грех непростительный.

По прошествии же минуты Скоропадский выпрямился и мотнул головой, словно стряхивая с себя оцепенение.

– Вот, – он подошел к столу, заваленному кипами телеграмм, рапортов и донесений, взял запечатанный пакет и протянул его Мазухину, – вот, – повторил он, – в этом пакете письмо Николаю Мелентьевичу Миргородскому, помещику Александровского уезда Екатеринославской губернии. Ваша задача, во-первых, отыскать его, а это не так уж легко, его усадьба находится на отшибе, и передать ему письмо. Вот вам билет на завтрашний поезд до Екатеринослава.

– Передав письмо, я должен вернуться в Киев? – спросил Мазухин в уверенности услышать утвердительный ответ. Но вышло по-иному.

– Нет. Приготовьтесь проститься с Киевом надолго, – довольно строго отозвался Скоропадский; он вообще сегодня был не в духе, что сразу же заприметил адъютант, научившийся с первого взгляда определять настроение начальства, – отныне вы, поручик Мазухин, более не в моем подчинении. С сегодняшнего дня у вас иная должность - начальника Александровской уездной варты. Кроме того, по вступлении на пост вы будете всемерно сотрудничать с Николаем Мелентьевичем. В чем состоит это сотрудничество, написано в письме. Если он посчитает нужным, то ознакомит вас с оным. Ах да, едва было не забыл! – Скоропадский, по-видимому, надумал решить все вопросы сразу, не откладывая; покопошившись на столе, он взял в руки еще одно письмо и какой-то лист с гербовой печатью в верхнем углу. – Это, – он подал Мазухину конверт, – рекомендательное письмо на вас от меня начальнику Александровского уездного управления генерал-майору Грегеру, а это, – голос Павла Петровича перешел на несколько торжественный тон, – это приказ о произведении вас в штабс-капитаны. Вы проявили старание и исполнительность на службе у меня. Поздравляю.

 И он крепко пожал вялую руку Мазухина, который едва нашел силы, чтобы подняться.

– Желаю без происшествий доехать до Александровска. Зайдите к управляющему хозяйственной частью и получите новое обмундирование.

С этими словами Скоропадский повернулся к адъютанту спиной и подошел к окну, тем самым давая понять, что аудиенция закончена.

Ставшие ватными ноги Мазухина с трудом донесли его до двери. Происшедшее только что было для него катастрофой. Он терял все – и тепленькое местечко адъютанта у одного из самых могущественных лиц Украины, терял положение и обеспеченность. Все теперь оставалось в прошлом – и щегольские прогулки по Крещатику, и развеселые, почти ежевечерние банкеты, и поездки по девочкам… Все, все, что было для него незаменимым составляющим веселой и беззаботной жизни – все это терялось для Никиты безвозвратно. То, что ему пару раз приходилось лечиться в знаменитой клинике Маковского от неприличной болезни, сейчас не вспоминалось… А что впереди? Глухая, пыльная провинция, тупые обыватели и скука, скука, скука… «За что, за что такая опала? – спрашивал Мазухин сам себя, изо всех сил пытался вспомнить какие-нибудь хоть малейшие причины, которые могли бы повлиять на немилостивое решение генерала, и каждый раз приходил к одному и тому же итогу – что деятельность его не запятнана ничем, и что совершена великая несправедливость.

Впрочем, его невеселые раздумья были в значительной мере развеяны, когда он увидал свой новенький мундир, а в особенности золотые погоны штабс-капитана.

 

Если бы Ивана Сергеевича в те самые дни, начинавшиеся со времени посещения его Скоропадским, спросили, кого он меньше всего желает видеть, Шатров, не думая ни минуты, назвал бы Мазухина. И надо же: судьбе угодно было распорядиться таким образом, что именно Мазухин, а не сотни любых других людей, которых Иван Сергеевич знал за свою жизнь, именно он оказался вместе с ним в одном поезде.

Немало времени потратил Шатров, размышляя над тем, куда и зачем все-таки едет Никита. Выходит, дело большой важности, раз генерал послал своего личного адъютанта…

Но, к счастью для Ивана Сергеевича, больше с Мазухиным он не сталкивался, а вскоре и вовсе забыл думать о нем. Благо, причин было предостаточно.

За свою жизнь Шатрову не единожды приходилось ездить в поездах. За это время он успел привыкнуть ко всем неудобствам, которыми в те тревожные годы были полны российский железные дороги. Но существовало и то, что привлекало, манило его в каждой такой поездке – это разговоры. Нет, пусть даже не участвовать самому, а, главное, слушать. Хочешь узнать страну и ее людей – проедься денька два – три в поезде, и ты будешь разбираться во всем этом лучше любого кабинетного исследователя.

Под мерный стук колес и легкое покачивание вагона разговоры в купе, где ехал Иван Сергеевич, начались сами собой. Наступил тот самый момент, когда из мелких разговорчиков, ведшихся между выехавшими вместе знакомыми, завязался один, так сказать, общевагонный разговор.

– А меня австрияки и хату спалили, и жинку выгнали, – вдруг ни с того ни с сего первым произнес рябоватый мужичок в овчинном тулупчике – произнес задумчиво и даже спокойно.

Почти все покосились на немецкого офицера, вообще непонятно как оказавшегося здесь, а не в каком-нибудь салон-вагоне. Но увидев, что лицо немца, скорее всего нисколько не разумевшего по-православному, не выразило при этом ничего, пассажиры принялись кто выказывать погорельцу сочувствие, а кто и вспоминать что-нибудь похожее.

– Вот, люди добрые, вот, громадзяне, и я расскажу вам, – обводя купе широко открытыми глазами, сказала баба, сидевшая на огромном бауле, и глаза ее засветились так, будто собиралась она рассказать и вправду нечто очень интересное, – конечно, у человека горе, но бывает горе еще большее…

– Например, когда на базаре не удается обвесить кого, – высунулось с верхней полки чье-то озорное лицо, но на него тут же зашикали.

– Так рассказывать, чи нет? – обиделась баба, поправляя спавший на лоб платок.

– Рассказывай, валяй!

– У меня, граждане, сестра живет в Житомире. Так она гутарила, что когда немцы занимали город, ужас что було! – тут она схватилась за сердце, закатила глаза и покачала головой. – Пушки немецкие полгорода разнесли, комиссаров на улицах расстреливали, к виселицам очереди выстраивали, но самое страшное началось, когда гайдамаки-синежупанники вслед за немцами пришли. Много, конечно, среди жидов плутов, как-никак, некрещеные ведь они, но что с ними гайдамаки вытворяли – страсть!.. Слухаете, дуже измывались, прикладами забивали, брюхо распарывали и туды живых кошек зашивали. Жуть! А сколько их в речке потоплено! Ой-ой-ой!

Многие при этом в купе потупили глаза. О зверствах гайдамаков – вольных казаков Рады, – и не только над евреями, были наслышаны все.

– Да, страшные времена настали, – вздохнула другая баба в платке с концами, по украинскому обычаю, наверху. – Я у Святой Софии старца слепого бачила, так он говорит, что в книге какой-то написано – конец света скоро.

Сверху хмыкнули, но от слов на сей раз воздержались.

Сразу несколько пар глаз устремились на батюшку, все время разговора хмуро молчавшего у окна – что он скажет? Поняв, что от него ждут ответа, священник приосанился и с мудрым видом изрек:

– На все воля божья. А приход немцев я все же приветствую. Они хоть и неправославные, все лучше, чем нехристи – большевики, да несут нашей державе мир и спокойствие. А в мире и народ больше к церкви тянется.

Не многим понравился ответ священника, но все промолчали. Один, наверное, только Иван Сергеевич услышал то, что не слышали другие:

– Брешет старый пес! – раздалось с верхней полки злое бормотанье.

Подняв голову, Шатров встретился взглядом все с тем же веснушчатым пареньком. Его лицо показалось Ивану Сергеевичу таким знакомым, что он едва удержался от вопроса. Где же он мог его видеть? В Киеве? На фронте?

– А я вот человек домашний, – сказал мужской голос в углу купе, но из-за темноты его практически не было видно, – зверств цих не бачил, но и на своей шкуре ощутил весь энтот ералаш. Кринка молока – тридцать карбованцев! Да, устроили нам праздничек Карл австрийский, да кайзер Вильгельм.

И тут случилось то, что явно никто из пассажиров не ожидал. Немецкий офицер, до этого дремавший и не проявлявший ровным счетом никаких признаков жизни, вдруг встрепенулся, услышав знакомые слова, и свирепо оглядел всех сидящих в купе.

– Kaiser Wilhelm – sehr gut Kaiser![1]

При этом в знак весомости своих слов он поднял указательный палец с желтым, изогнутым ногтем. Все притихли, ожидая продолжения вспышки гнева немца. Один лишь парень с верхней полки – тот самый, что показался знакомым Шатрову – свесился с риском свалиться на голову сидевших внизу, и голосом, в котором совмещался и задор, и презрение, крикнул офицеру:

– У нас силы нашлись, чтобы Николашку Кровавого скинуть, подождите, и у вас найдутся – кайзера скидывать.

Мешочницы тихо вскрикнули, испугавшись последствий таких дерзких слов, но немец, успокоившись, снова закрыл глаза, и скоро по купе разнеслось его сонное сопение. Но был в вагоне один человек, которого в тот момент не интересовал ни немец, ни что-либо с ним связанное. Человеком этим был Шатров. Он наконец-то узнал смелого юношу. Мгновенно в памяти Ивана Сергеевича всплыли трагические и героические дни январского восстания, и Максим – этот самый парень, тогда выполнявший наиболее опасные и ответственные поручения Совета.

Ощутив на себе пристальный взгляд Шатрова, юноша смутился и отодвинулся в тень. Судя по всему, больше всего он опасался, что его узнают. Понял это и Иван Сергеевич. Поэтому, чтобы не подвергать Максима риску, он отвел глаза и решил вести себя, точно бы видит его впервые.

Некоторое время в купе шушукались, шепотом строя предположения о личности дерзкого смельчака, не испугавшегося немецкого офицера. Остановились, в конце концов, на московском контрразведчике из чека. После этого на парня стали посматривать с опаской и уважением, ибо фигуры более грозной и величественной, чем чекист, украинские обыватели в ту пору попросту не знали.

И тут в разговор вступил человек, слов которого Иван Сергеевич ждал с первой минуты. Мужичок в полушубке, с редкой бороденкой и необыкновенно лукавыми глазами привлек его внимание с самого начала. Таких умных, глубокомысленных глаз Шатров никогда раньше не видел у простых крестьян. Было видно, что знает и понимает он гораздо больше своих соседей по купе. Говорили об этом и чуть заметные насмешливые огоньки, вспыхивающие в его взгляде всякий раз, когда кто-нибудь брал слово и пытался рассуждать о нынешней нелегкой жизни. Все это время он, как показалось Шатрову, проницательно изучал пассажиров, в Ом числе и самого Ивана Сергеевича. Но в последние минуты особенно пристальное внимание мужичка приковал к себе Максим. Сейчас он и обратился именно к нему:

 – Что ж, хлопец, политика дело занятное, да очень в наше время опасное, а ты, как я вижу, политикой интересуешься.

– И что из того? – в некотором замешательстве недовольно спросил юноша.

– А то, что политикой интересоваться и заниматься можно по-разному – и умно, и глупо. Немцев и австрияков поналезло к нам до вишских дзяблов, и с ними надо бороться, да тильки не так, як ты – бросать обидные слова с полки в вагоне. Проку от такой борьбы – никакого, да достаточно, чтобы тебя в тюрьму упекли. На одного борца станет меньше, а вы у нас – на вес золота. Так что берегите себя.

Максим молчал. Судя по всему, замечание мужичка он посчитал справедливым.

– Вам, хлопец, есть у кого брать пример конспирации, – некоторое время погодя продолжил мужичок и вдруг подмигнул Шатрову, – вот сидит гражданин. Гражданин, вроде бы, как все. Никто ведь и не подумает, что он военный. Правда же? – уже прямо спросил он у Ивана Сергеевича.



[1] Кайзер Вильгельм – очень хороший кайзер (нем.)

Subscribe

  • «Это наша история!»

    Защищать историческую правду и не допускать уничтожения памяти о великих свершениях советской эпохи призвали коммунисты Киргизии. 23 февраля они…

  • Топор войны над Азией

    Переворот в Мьянме ставит вопрос об участии внешних сил. На это указывают растущее соперничество в Юго-Восточной Азии и объявленная новой…

  • Антисоветское прикрытие кризиса

    Политические элиты постсоветских республик пытаются отвлечь жителей от насущных проблем. В ход идут как красивые лозунги о развитии, так и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments