Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Categories:

"Пламя". Глава 2 (Начало)

Глава 2

На следующий же день после получения пропуска Иван Сергеевич Шатров начал готовиться к отъезду. Ему не терпелось поскорее покинуть шумный, бестолковый Киев и вдохнуть полной грудью душистый, знакомый с детства запах степи.

Рано утром, когда уставший город еще спал, Иван Сергеевич пешком посетил железнодорожную кассу, где приобрел билет на завтрашний Екатеринославский поезд. Весь остальной день прошел в поисках хозяина квартиры, которому он должен был передать ключи. Хозяин нашелся только под вечер. Принадлежавший ему ресторан «Батькiвщiна» на Подоле был полностью разорен отмечавшими наступление на Западном фронте немцами, И Степан Незовибатько (так звали незадачливого дельца) с горя хлебнул лишнего. Долго не мог он понять, чего же все-таки хочет от него Шатров, а когда понял, то разрыдался прямо на груди у Ивана Сергеевича, пьяным лепетом умоляя его остаться и уверяя, что лучше и исправнее постояльца, чем Шатров, у него не было и нет. Впрочем, довольно скоро прибежавшая хозяйка увела Незовибатьку домой, и Иван Сергеевич занялся укладыванием своего нехитрого скарба в видавший виды фанерный чемодан. В основном это были книги, да некоторые вещи – хоть и малополезные, но доставшиеся ему от давно умерших родителей, а, следовательно, хранившие, где бы ни находился Иван Сергеевич, доброту и счастье его детских лет, когда ничто не омрачало мирной жизни семьи Шатровых.

Поезд на Екатеринослав отправлялся с Таврического вокзала в шесть вечере, но из дома Иван Сергеевич вышел на несколько часов раньше. В Киеве прошла его юность, многие места города были так или иначе связаны с тем, что пережил он за эти годы, в чем разочаровался, что узнал… Он хотел проститься с городом.

Хоть чемодан и тянул руку, Шатров решил идти до вокзала пешком, вежливо отклоняя призывы извозчиков подвезти задешево.

Киев жил своей обычной жизнью. День был по-весеннему солнечный, и толпа гуляющих по Крещатику казалась многочисленнее обычного. Киев являлся теперь, наверное, единственным в своем роде городом на всем пространстве бывшей Российской империи, где можно было в таком количестве встретить аристократов и интеллигенцию самых разных сортов. Сюда, под надежное покровительство Центральной Рады и австро-германских оккупационных войск, стекались они со всех уголков страны, где по разным причинам жить им стало неуютно или даже опасно. Целыми семьями совершали здесь моцион бывшие царские чиновники, оставшиеся не у дел, помещики, бежавшие в Киев от «бандитского произвола» крестьян. Некоторые, более ловкие, становились сомнительными дельцами, но  подавляющее большинство находилось не у дел, постепенно проживая последние сбережения той безоблачной и спокойной поры дорогой памяти империи и Временного правительства.

Мужчины, одетые в основном во фраки старого, довоенного покроя, с котелками на головах, дамы в декольтированных платьях и кокетливых шляпках с перьями – на все это Иван Сергеевич давно уже привык не обращать внимания. Тем более сейчас, когда он прощался с городом, а не с его обитателями из привилегированных слоев – в своей основной массе людьми бездушными и тупыми. Громыхали пролетки, полные немецких офицеров, уволенных сегодня в отпуск; изредка, тяжело и медленно проезжал по Крещатику трамвай, из-за проблем с электричеством простаивавший на каждом перекрестке по получасу. Почти у каждого подъезда стояли не внушающие доверия личности, тихим, заговорщическим шепотом предлагающие обменять карбованцы на немецкие марки, и из-под полы показывающие накладные и акции каких-то предприятий.

– Купите, всего десять карбованцев за штуку, – говорили они, одним глазом гипнотизируя клиента, а другим следя, как бы не появился на горизонте полицейский пристав, – и вы станете богаче самого Золотницкого!

Золотницкий был известным фабрикантом, до революции державшим сеть магазинов с его именем.

На все это равнодушно со своего холма взирал святой князь Владимир, крест в руке которого, днем самый обычный, по ночам сиял фосфорическим свечением.

Не спеша шел Иван Сергеевич по городским улицам, жадно вдыхая хоть и малоприятный, но ставший каким-то родным городской воздух. У подхода к Думской площади Шатров, шедший и так неторопливо, вынужден был остановиться. Площадь была запружена народом. Здесь, как видно, проходил очередной, ставший в последнее время атрибутом киевской жизни, митинг. Иван Сергеевич собирался было пойти назад, чтобы другой, хоть и более длинной дорогой, идти к вокзалу, но взглянув на висевшие над входом в Думу часы и увидев, что сейчас только три, он решил остаться и послушать ораторов. Для этого он даже немного протиснулся вперед, но вскоре остановился – дальше люди стояли так плотно, что о каком бы то ни было продвижении нельзя было и думать.

В пику дню вчерашнему сегодня на площади почти не было видно дворян. Они просто-напросто растворились в огромной массе рабочих и приехавших в город на воскресный базар крестьян. Здесь были рабочие почти всех киевских заводов – и «Арсенала», и Южно-Русского, и завода Гретера. Некоторых Шатров знал в лицо.

Трибуны как таковой не было. Ораторы попросту взбирались на высокий постамент памятника Столыпину и толкали речи – одни более успешно, другие менее. Рискованное было это дело: неугодного оратора могли стянуть вниз, или даже забросать чем попало. Однако несмотря ни на что отбоя от желающих блеснуть своим красноречием не было.

Когда Иван Сергеевич, насколько это было возможно, приблизился к памятнику, там выступал толстощекий дядька в громадных, «с Черное море» шароварах, с мотней почти до самой земли. И не разбираясь особо в политической жизни, можно было понять, что это – самостиец, «щирый украинец», наверняка взывающий к поддержке Центральной Рады. Так оно и было.

– Геть кацаiп в з нашоi  землi ! – кричал он. – Смерть цiм гнобителям нашоi  рiдноi  мовi ! На рiднiй землi  хай живе наша влада – Центральна Рада та ii секретярiят!

В довершение своей речи он так грозно потряс кулаком, что щеки на его раздобревшем лице затряслись мешками. Впрочем, ни сама речь, ни столь выразительный жест не произвел на публику большого впечатления. Основная часть этих людей слышала подобные призывы каждый день и поэтому давно уже стала к ним равнодушна. Лишь несколько жидких хлопков у самого памятника разбавили стоявшую над площадью гнетущую тишину.

– Это ж сам Порш, – услышал рядом с собой чей-то голос Иван Сергеевич и, оглянувшись, увидел человека в матросском бушлате и с «козьей ножкой» в зубах, – только чегой-то он сегодня опоршивелся.

И группа рабочих, стоящих рядом с ним, весело засмеялась. В той части толпы, куда попал Шатров, кроме пролетариев, было немало явно зажиточных крестьян и тех, кого рабочие, не скрывая презрения, называли барскими сынками – праздношатающихся франтов с наглыми лицами. Едва Порш при помощи единомышленников спустился на землю, и, уходя, стал расталкивать толпящихся, как они, словно по команде, стали выкрикивать:

– Башинского! Слово Башинскому!

Знаменитого агитатора поручика Башинского из эсеров без преувеличения знал весь Киев. Ни один мало-мальски заметный митинг не проходил без его участия. Спору нет – Башинский любил и умел говорить. Доходило даже до того, что его речи печатались брошюрами, которые тут же сметались с газетных прилавков, а издателям оставалось только подсчитывать барыши. Башинский появился в городе еще в семнадцатом, и сразу завоевал популярность. О его происхождении ходили разные слухи, наиболее устойчивым из которых заключался в том, что он – шулер с одесской Молдаванки.

Молодцеватого вида, невысокого роста, Башинский легко взобрался на постамент памятника и привычным, небрежным жестом призвал народ к тишине. Поднявшийся было среди рабочих ропот быстро улегся – многие из них хотя и считали Башинского своим врагом, все же решили послушать и его.

– Дорогие граждане великой и независимой неньки Украйны! – начал свою речь Башинский приятным, но несколько слащавым голосом. – Вот и стала свободной наша родина, избавившись от большевиков – этих чудовищ из средневековья. Да, горожанам и хлеборобам сейчас приходится нелегко, но все это – лишь временное явление. Мы, представители партии социалистов-революционеров, и боремся в Генеральном Секретариате Рады за ваши, труженики, права. В восстановлении мирной жизни поможет Украине и дружественный нам австро-германский экспедиционный корпус.

Иван Сергеевич слышал, как вокруг него раздались несколько презрительных хмыканий, кто-то даже выматерился, но Башинский, словно не замечая возникшего волнения среди слушателей, продолжал с еще большей убедительностью:

– Да, эта братская помощь небезвозмездна, – оратор при этих словах так умело изменил голос и так скорбно развел руками, будто и сам глубоко сокрушался этому факту, – но из двух зол выбирают меньшее. Придется потерпеть, поднатужиться. Ведь неужели для нас какие-то шестьдесят миллионов пудов хлеба важнее желанной свободы и независимости?[1]

Используя известный ораторский прием, Башинский после этих слов сделал паузу, ожидая, что слушающие в едином порыве ответят на этот вопрос. Но народ, если не считать одиноких выкриков, безмолвствовал.

– Нет! – так и не дождавшись, сам произнес – уже менее уверенно – Башинский. – Мы готовы заплатить любую цену, только чтобы сохранить незалежность Украины, только чтобы красная московская гидра никогда больше не опутывала своими щупальцами наше отечество, нашу батькiвщiну! К тому же подумайте сами – эти пресловутые шестьдесят миллионов все равно рано или поздно отняли бы у нас большевики.

Башинский собирался сказать что-то еще, но в это время у памятника произошло нечто, не давшее ему договорить. Шатров, обладавший высоким ростом, мог прекрасно наблюдать за тем, как, протискиваясь сквозь толпу, к памятнику пробрался некий человек и протянул Башинскому лист бумаги. Тот бегло пробежал по листку глазами, а когда посмотрел на площадь, в его взгляде читалось нескрываемое ликование.

– Граждане! – прокричал Башинский, подняв над головой руку с бумагой. – Прекрасные известия! Благодаря стараниям нашей партии сегодня секретариат Рады издал указ о социализации земли! Теперь никто не имеет право владеть земельной собственностью размером более сорока десятин. Подробное рассмотрение закона будет проходить в конце месяца на съезде хлеборобов.

Понимая, что дальнейшее выступление будет только лишним, Башинский с победоносным видом спустился с постамента.

– Ага, так и позволят им немцы социализацию, – совсем рядом с Шатровым хмуро усмехнулся человек в худом пальто и пенсне на длинном лице.

Разное впечатление произвела речь поручика на людей. Некоторые радостно захлопали, но многие – это были в основном приехавшие на воскресный торг крестьяне из окрестных хуторов – озадаченно чесали затылки. И было от чего. Заявление о том, что крупное помещичье землевладение будет уничтожено и земля станет принадлежать тому, кто ее обрабатывает, было сделано Радой еще осенью 1917 года, сразу же после знаменитого советского декрета «О земле». Тогда это обещание во многом и спасло Раду от установления на Украине большевистской власти и от масштабных крестьянских волнений. Но время шло, а Центральная Рада словно и забыла о своем слове. И вот – сегодняшний указ. Впрочем, особой радости никто не чувствовал. Доверие к своему правительству люди давно уже потеряли и не спешили праздновать победу, подозревая во всем этом какой-то скрытый подвох.

Задумался и сам Иван Сергеевич, размышляя, в частности, над замечанием человека в пенсне, но не совсем обычная мысль, вертевшаяся в его голове, мешала как следует сосредоточиться. «Какая все-таки ирония судьбы, – думалось ему, – всего семь лет назад Столыпин был убит эсером Богровым, и того за это казнили. В гробу, наверное, перевернулся бы Петр Аркадьевич, узнай он, что эсер Башинский безнаказанно выступает, взобравшись на его памятник, что та самая партия, виновная в его смерти, вершит судьбами целого государства – Украины!»

Но возникшая внезапно взбудораженность народа, громкие – то тут, то там – крики заставили Шатрова позабыть про собственные размышления. У памятника происходило необычное. Какой-то человек, несмотря на попытки помешать ему, поднялся на постамент памятника и поднял над головой руку, сжатую в кулак.

– Ребята! Это же Горвиц, наш человек! – радостно воскликнул рядом с Иваном Сергеевичем тот самый матрос в бушлате.



[1] По Брест-Литовскому договору между Центральной Радой и странами Четверного союза Украина должна была поставить Германии только одного хлеба 60 млн. пудов в обмен на помощь австро-немецких войск в защите суверенитета Украины.

Subscribe

  • Значение референдума и выборов в Киргизии

    Комментарий ИА "Фарс" Прошедшие в Кыргызстане референдум по Конституции и местные выборы стали важным этапом новой политической реальности, начало…

  • Безнадёга

    Почти двукратное увеличение уровня бедности, паралич социальной системы, а главное, отсутствие перспектив выхода из кризиса — такова…

  • «Демократия» за колючей проволокой

    Очередные выборы в Израиле вряд ли завершат затянувшийся кризис. Перетягивание политического каната бьёт по интересам беднеющего населения и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment