Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Categories:

"Пламя". Глава 1 (Окончание)

 

...Ивана Сергеевича можно было назвать человеком хладнокровным, который находил выдержку в сложные минуты жизни сохранить силу духа. Он сам давно уже терпеливо и тщательно воспитывал в себе это качество, без которого ему вряд ли удалось сохранить себя, сохранить свое «я» во всех тех испытаниях, с завидным постоянством преподносимых ему судьбой. Но сейчас он сильно волновался. Волновался, потому что был человеком. Волновался, потому что было от чего.

В жизни любого бывают переломные моменты, перекресток жизненных путей, когда от выбора и его правильности зависит вся последующая судьба человека. На таком перекрестке стоял сейчас и Иван Сергеевич, понимавший всю ответственность грядущего шага, каким бы он ни был.

Глубоко задумавшись, он достал из кармана брюк смятую, залежавшуюся папиросу и, что с ним не было очень давно, жадно закурил.

Между тем Павел Петрович ходил по комнате, с интересом осматривая ее небогатую обстановку. Остановившись у книжного шкафа, он даже достал первую попавшуюся книгу и бездумно начал перелистывать ее страницы.

Не прошло и минуты, но столь короткого промежутка времени хватило на то, чтобы Иван Сергеевич полностью овладел собой. Да, сказать по правде, решение он принял сразу, как только услышал предложение гостя. Все остальное время Шатров лишь обдумывал свой ответ.

– Что ж, я готов, – твердо проговорил он, затушив недокуренную папиросу о засиженный мухами подоконник, и выбросил ее в форточку.

Павел Петрович, как был у книжного шкафа, так и остался стоять, не поворачиваясь, с опущенной вниз головой.

– Я вас слушаю, – сказал он.

– Я отказываюсь от вашего предложения, – просто и коротко ответил Иван Сергеевич и легко и глубоко вздохнул, будто ответ освободил его от тяжкого груза.

– Вы можете чем-нибудь мотивировать свое решение? – спокойно и негромко поинтересовался Павел Петрович.

– Могу. Я, Павел Петрович, русский человек. Моя родина – Российская империя. Но не в этом суть. Я люблю Украину всей душой и всем сердцем желаю ей процветания. Да, я считаю, что этого нельзя достичь без дружбы с русским народом, но это лишь мое мнение. Я не противлюсь тому, что истории угодно было сделать Украину независимой. Неважно, кто у власти – украинцы или русские. Главное, чтобы людям жилось хорошо. Жизнь давно отучила меня кидаться  с головой в омут. Я долго и тщательно изучал политику Рады, пока не пришел к окончательному и обдуманному заключению – она антинародна, а, следовательно, преступна.

Иван Сергеевич говорил – и его взгляд прояснялся все больше, а голос становился все тверже и уверенней.

– Вы говорите прямо как большевик, – усмехнулся Павел Петрович, но эта усмешка далась ему с трудом. Его лицо становилось багровым. Он едва сдерживал охватывавшую его ярость. Расстегнув верхнюю пуговицу френча, Павел Петрович прошелся по комнате. Брови его были насуплены. Вдруг он резко остановился у стола, на котором из-под груды книг виднелся краешек газеты. Павел Петрович обернулся и с ухмылкой взглянул на Шатрова. Их взгляды встретились.

– Интересно, интересно, – сказал Павел Петрович и аккуратным движением достал газету, отпечатанную, как и все газеты того времени, на дешевой тонкой бумаге.

– Так, так, так, – улыбнулся он и с выражением прочитал название: «Голос социал-демократа», 1 ноября 1917 года, киев. Пролетарии всех стран… Прелестно!

Павел Петрович снова посмотрел на Ивана Сергеевича, но тот молчал.

– Знаете, дорогой товарищ Шатров, – на слово «товарищ» Павел Петрович сделал особый упор, – в канцелярию Рады поступало немало доносов от обывателей, которые утверждали, что не один раз видели вас у завода «арсенал» во время январского большевистского переворота в компании с Ивановым, Затонским, Гамарником. Такие доносы были, но из уважения к вам их даже не рассматривали. И во многом благодаря мне. Вы сотрудничали с большевиками, Иван Сергеевич, и по закону я обязан вас арестовать.

Ни один мускул не дрогнул на лице Шатрова. Лишь презрение, одно презрение было в его глазах, которыми он смело глядел на собеседника. Павел Петрович явно смутился под этим пронзительным взглядом и отвел глаза.

Несколько минут длилось молчание, нарушаемое только тяжелым сопением Павла Петровича, редкими криками с улицы, да покашливанием адъютанта в прихожей.

В конце концов Павел Петрович щелкнул пальцами и немного задумчиво произнес:

– Да, за свой век я немало попортил крови большевикам и прочим революционерам самых разных мастей. Мог бы я внести в этот список и вас, да только чувствую к вам какую-то слабость, что ли. Нравится мне ваша смелость, Иван Сергеевич. Так что живите, – он криво ухмыльнулся, но тут же после этого глаза его метнули молнии. – но упаси вас бог и дальше заниматься этим! – стукнул он ногтем по газете. – Попадетесь мне в руки – я не то что вас не пощажу, а прикажу вздернуть в острастку всем горячим головам на кресте Святого Владимира.

Сказав, Павел Петрович сам усмехнулся своей угрозе и направился к двери в прихожую, но не дошедши шага два, остановился и повернул голову.

– Может, у вас есть ко мне какая-нибудь просьба неполитического характера? – спросил он.

– Я желаю уехать из Киева, – с полминуты подумав, ответил Иван Сергеевич, – недавно скончался мой дядя, и я хочу посетить наследованную мне усадьбу. Но вы сами, наверное, знаете, с каким трудом сопряжено сейчас любое передвижение по стране.

– Хорошо, я попытаюсь достать вам пропуск, хотя ничего не обещаю. Прощайте!

Сухо произнеся последнее слово, Павел Петрович по-военному повернулся на каблуках сапог и вышел из комнаты.

Шатров же со сжатыми губами и вмиг посерьезневшим лицом повернулся к окну и часто забарабанил пальцами по стеклу – признак сильной душевной тревоги. Он был так занят собственными мыслями, что не видел и не слышал того, что между тем происходило в прихожей.

Как только Павел Петрович расстался с Шатровым, к нему шагнул адъютант – тот самый, в очках, и о чем-то негромко попросил. С мгновение помедлив, Павел Петрович согласно кивнул и один покинул квартиру.

Взгляд Ивана Сергеевича был направлен на Крещатик, где после окончания смены брели с заводов кучки угрюмых рабочих, да уже время от времени виднелись подвыпившие немецкие солдаты в парах с киевлянками, чей смех звонким эхом отдавался от стен домов. Но ничего этого Шатров не замечал. С мучительной сосредоточенностью он восстанавливал в памяти и анализировал каждый свой ответ, каждую минуту своей беседы с гостем.

Из задумчивости его вывело легкое, как будто даже виноватое покашливание за его спиной. Торопливо оглянувшись, Иван Сергеевич увидел ухмыляющуюся физиономию адъютанта, сквозь стекла очков слегка насмешливо смотревшего ему в глаза.

– Что, Ваня, не узнаешь? – спросил адъютант, предупредив вопрос ничего не понимающего Шатрова.

Подавшись чуть вперед, Иван Сергеевич внимательно всмотрелся в лицо адъютанта и уже спустя пару мгновений изумленно улыбнулся. Он узнал Никиту Мазухина, своего однокашника по академии.

Когда-то, еще в годы студенчества, до того, как их разлучила судьба и тревожные события начавшейся войны, Мазухин и Шатров были очень дружны. Друзья не разлей вода – так их и называли в академии. Но такой их дружба казалась лишь наблюдателям со стороны. На самом деле Шатров и Мазухин были скорее просто хорошими приятелями. Слишком разнились их характеры для большой дружбы. В 1914-м их пути разошлись. Много, если не сказать, все для этого сделал сам Иван Сергеевич, перед мобилизацией на фронт не сообщив об этом Мазухину.

Но сейчас, спустя столько лет, разногласия уступили место радушию, и Шатров абсолютно искренне обнял Мазухина.

Только после этого, отступив на шаг, он как следует осмотрел друга. За те четыре года, пока они не виделись, Мазухин сильно возмужал. Но всклокоченные русые волосы, несколько небрежная манера держаться остались все те же, как и тогда, в академии. Только вот взгляд из самоуверенного стал каким-то нагловатым. Эта деталь, не исчезнувшая и сейчас, в момент неожиданной встречи, не ускользнула от Шатрова, не придавшего ей, впрочем, большого значения. И еще одна подробность привлекла внимание наблюдательного Ивана Сергеевича. За страсть к внешнему шику над Мазухиным подтрунивали еще во время ученичества, но теперь она достигла таких размеров, что могла или неприятно поразить, или рассмешить (в зависимости от склада характера) любого, пусть и чужого человека. Все в нем – от удало заломленной фуражки с большим околышем до шикарных сапог с крагами из дорогой кожи – было без единой пылинки и светилось такой чистотой, которая и в довоенные-то годы показалась бы уникальной, не то что сейчас, во время разрухи и бедности.

У Шатрова значок оконченной академии давно уже где-то затерялся, а у Мазухина он – вычищенный до блеска – красовался на груди, равно как и все остальные знаки отличия, добытые им за время работы в штабах. Мазухин никогда не бывал на фронте, но звание поручика все же получил, чем, а в особенности с серебряным шелком погонами он очень гордился. Ярко выделялись на его груди шелковые адъютантские аксельбанты. Отметив про себя все это, Иван Сергеевич не удержался от слегка ироничной улыбки.

– Да, – сказал он, – похоже, ты зря время не терял.

Мазухин не понял насмешки, звучавшей в замечании друга.

– То-то и оно! – гордо ответил он. – Время в такую пору, как теперь, терять действительно непростительно. Ты, Ваня, здесь, в своей конуре, и не представляешь, какие только сейчас существуют возможности разбогатеть и прославиться! То, что мы беднеем день ото дня – бредни бездельников. Только бездельники влачат жалкое существование. Имей смекалку и желание чего-то добиться – и ты богат, как Крез. Посмотри на меня. Я не впал в идиотское бездействие, как многие сейчас – и результат налицо. Видел, у кого я сейчас хожу в адъютантах? Кстати, это же был Скоропадский. Узнал?

– Сразу же, – сказал Иван Сергеевич, которому Мазухин со своим пустым бахвальством был более чем неприятен.

– А кто сейчас Скоропадский? – хвастливо продолжал Мазухин, заложив руки за пояс. – Кавалергард, генерал-лейтенант, глава военных формирований Рады! Но это только начало, – он наклонился к самому уху Шатрова и продолжил таинственным шепотом, – поговаривают, и не без оснований, что Рада – только лишняя обуза для австро-германцев, а Павел Петрович – фигура самая что ни на есть подходящая.

Вдруг он осекся и, как бы сам застыдившись своего хвастовства, спросил, скептично обводя взором более чем скромную комнату Шатрова:

– А ты сам-то как живешь?

– Прекрасно, – скупо ответил Иван Сергеевич, который, конечно, меньше всего хотел рассказывать Мазухину о своем житье-бытье, не отличавшимся большим количеством отрадных событий.

– Прекрасно? – Мазухин удивленно повел бровью. – Кстати, старик предлагал тебе, если не ошибаюсь, выгодное дельце?

– Было дело. Да только я отказался.

– Отказался?! – уголки глаз Мазухина презрительно сморщились.

– Да, отказался. Из человеческих убеждений.

Этого Мазухин понять не мог. Вид его стал еще более пренебрежительным.

– Да какие могут быть к черту убеждения, когда речь идет о деньгах и положении?! – воскликнул он. – Тем более, что старик, как я узнал сегодня, испытывает к тебе просто страшную признательность. Он говорит, что в шестнадцатом, если бы не помощь твоего мортирного дивизиона, его корпусу пришла бы крышка. А особенно его умиляет то, что тогда ты действовал вопреки всем приказам.

Иван Сергеевич развел руками, без слов давая знать собеседнику, что, в таком случае, их взгляды разительно расходятся.

С момента встречи с Мазухиным прошло всего несколько минут, но эти минуты Шатрову успел так надоесть он сам и его цинизм, как не надоел за годы учебы в академии. Единственное, чего всем сердцем желал теперь Иван Сергеевич – так это того, чтобы Мазухин исчез, испарился, провалился сквозь землю вместе со своим бахвальством и поклонением «золотому тельцу». Но тот не уходил, и Шатров вынужден был, скрепя сердце и кулаки, выслушивать восхищенные разглагольствования Мазухина о приобретенном им в Липках[1] роскошном доме, об именном нагане, подаренном ему самим министром Генерального секретариата Рады по военным делам Петлюрой, и о многих других вещах, тешивших самолюбие Мазухина.

– А помнишь мою Оксану? – вдруг спросил он так неожиданно, что Иван Сергеевич, давший себе слово не обращать на него никакого внимания, вскинул брови. – Представляешь, сбежала в семнадцатом с большевиком в его счастливую Совдепию! После этого я этих голодранцев еще больше ненавидеть стал.

И тут Мазухин явно не к месту захохотал каким-то звероподобным гоготом, вызывавшим у Шатрова отвращение еще большее, нежели сама его болтовня.

– Послушай, – спокойно произнес Иван Сергеевич, – ты адъютант самого Скоропадского, у тебя, наверное, пропасть дел.

Хохот застрял в горле Мазухина.

– Да, ты прав, – сказал он, откидывая назад упавшие на лоб волосы. – Для старика я помощник незаменимый. Кто же, кроме меня, составит ему лучшую компанию при игре в «винт» или в поездках в варьете?

Мазухин продолжал и дальше, но выведенный из терпения Шатров уже аккуратно, но настойчиво подталкивал его к выходу.

– Ну, я к тебе еще заеду! – прокричал тот, уже спускаясь по лестнице. – А ты все-таки подумай над предложением старика. Дело верное!

Но Иван Сергеевич уже ничего этого не слышал. Захлопнув дверь и устало облокотившись о нее спиной, он облегченно и свободно вздохнул – впервые за сегодняшний день – день необычный, многое изменивший в его судьбе.

В тот же вечер к Шатрову пришел хмурый посыльный и передал конверт, распечатав который, Иван Сергеевич прочел:

«Вин е козак виконавчойи Ради, в чим I посвiдчувания».

Внизу стояла подпись Скоропадского и круглая печать канцелярии Генерального секретариата Центральной Рады. Это и был пропуск, дающий право Шатрову на беспрепятственный проезд по пылающей огнем войны территории Украины.



[1] Липки – самый престижный район тогдашнего Киева

Subscribe

  • «Демократия» за колючей проволокой

    Очередные выборы в Израиле вряд ли завершат затянувшийся кризис. Перетягивание политического каната бьёт по интересам беднеющего населения и…

  • Хищник остаётся хищником

    Звучащие порой утверждения, что пандемия вынудит крупный капитал пойти на уступки трудящимся, являются наивной и вредной сказкой. Наоборот, для…

  • Осыпается позолота туркменского «рая»

    Руководство Туркмении признало существование серьёзных проблем в стране. Решительные шаги по их исправлению, однако, подменяются закреплением…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments