Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Categories:

"Пламя". Глава 1. Начало

Было время, когда я всерьез думал о карьере писателя. И активно сочинял разные вещи. В том числе довольно крупные. А когда мне было 17-18 лет, я написал исторический роман "Пламя". Действие происходит на Украине в 1918 году. И вот решил начать выкладывать его здесь. Сегодня - первая глава. 

Часть  Первая

 

Глава I

 

Необычайно четким строем серо-зеленые немецкие полки шагали по Крещатику. Этой бравой подтянутостью и выправкой каждого немца – от майора до последнего солдата – давно уже нельзя было удивить киевских обывателей; привычными стали и почти что ежедневные демонстрации чужеземных войск по мостовым города. Все это прочно вошло в обиход киевлян еще с первого марта, когда немцы вместе с гайдамаками выбили из Киева части красных. Становилось уже традицией то, что перед отправкой на восток, на фронт, где еще продолжали бесполезное сопротивление малочисленные отряды непокорившихся, немецкие войска парадным маршем двигались по Крещатику. Но сегодня, спустя месяц, шествие победителей отличалось особенной торжественностью. Еще бы: на этот раз парадом командовал сам фельдмаршал фон Эйхгорн – главнокомандующий немецко-австрийскими войсками на Украине.

Не обращая внимания на рукоплескания, воздушные поцелуи барышень и цветы, которыми осыпали его со всех сторон, фельдмаршал ехал в Бенце, до революции принадлежавшем киевскому градоначальнику Дьякову. Сам Дьяков после февральских событий исчез в неизвестном направлении, а автомобиль остался, чтобы верой и правдой служить всем тем правителям и правительствам, которые с необычайной быстротой сменяли друг друга в Киеве в те окаянные годы.

Эйхгорн ехал, лениво откинувшись на спинку заднего сиденья и положив холеную, в перстнях руку на борт автомобиля. При желании можно было заметить и его взгляд, которым он небрежно скользил по лицам толпящихся киевлян. Страшен был этот безжалостный взгляд, страшен для любого свободолюбивого жителя Украины, ибо выражал удовлетворение победителя. То был взгляд человека, осматривающего свои новые владения и своих новых подданных. Лишь однажды за этот день его пухлое лицо сморщила усмешка – когда был схвачен некий мужчина, по виду рабочий, пытавшийся через плотные шпалеры охранения прорваться к автомобилю фельдмаршала. Впрочем, неприятный инцидент очень скоро был замят, террориста (а в том, что это был террорист, были уверены все, хотя у безумца не нашли никакого оружия, кроме складного ножика) спешно увели, чтобы без суда и следствия расстрелять за первым углом, и парад продолжался как ни в чем ни бывало.

В три часа дня у серого трехэтажного здания Городской думы, на углу Большой Васильковской и Марино-Благовещенской улиц Эйхгорн в сопровождении Грушевского и Винниченко[1] взошел на специально для этого построенный помост и обратился к собравшимся с краткой речью, вся суть которой сводилась к тому, что Германия помогла братской украинской нации избавиться от большевистской заразы, и что теперь два могучих народа спаяны великим союзом на века.

Из молочного цвета туч, стлавшихся над городом с самого утра, накрапывал мелкий дождь, но огромная Думская площадь была набита до отказа. Это было настоящее море, колышущееся море цилиндров и зонтиков. Каждый уважающий себя дворянин считал своим священным долгом побывать сегодня здесь, чтобы выразить радость и восхищение дружбой великого немецкого народа. Для них, этих сливок общества, оккупация и вправду была радостью, ибо избавила от дьявольской советской власти, страшнее которой не было ничего. Теперь, под покровительством самого кайзера, им нечего было бояться ни Москвы, ни бунтарей из низов: «Ну, слава богу, нынче все снова будет по-старому»…

Но дворяне – это еще не весь народ, это лишь незначительная видимая часть айсберга. В недрах же простого украинского народа зрела ненависть к оккупантам, ненависть к слабому и трусливому правительству, к кабальным условиям мира, ненависть к унизительным надписям на табличках в каждом занятом немцами селении: «Deutsch Vaterland»[2]. А гнев народных масс – штука смертельно опасная. И горе тому, кто вызовет этот гнев…

Подобные мысли мучили и Ивана Сергеевича Шатрова, когда в тот пятничный день 5 апреля 1918 года он стоял у окна и смотрел вниз, где по булыжной мостовой Крещатика ровными четырехугольниками двигались полки немцев в серо-зеленых мундирах и отряды гайдамаков в синих жупанах, невероятно широких шароварах и смушковых, с алым верхом шапках. Горящим лбом он приник к холодному стеклу окна, а чуть дрожащая рука непроизвольно комкала только что прочитанный последний номер газеты «Вiстi Украïньскоi Центральноi ради», отпечатанной на серой оберточной бумаге. На красивом, слегка вытянутом лице Шатрова отражалась вся та нелегкая борьба, происходившая в его душе.

– Глупцы, – горько прошептал Иван Сергеевич, когда до его слуха донесся с площади отдаленный гром рукоплесканий – то фельдмаршал Эйхгорн закончил свою речь.

Губы его свела мука, и Шатров, не в  силах сдерживаться и не найдя иного способа излить распиравшую его грудь горечь, бросил газетный комок в пыльный угол комнаты.

Самодовольные лица оккупантов, радушие киевских обывателей, в общем, все то, что происходило на городских улицах в тот час, доставляло Ивану Сергеевичу невыразимую боль и отвращение, но он не мог, не находил в себе сил оторваться от окна, будто завороженный взглядом удава кролик.

Дом № 17 на углу Крещатика и Николаевской, где снимал квартиру Иван Сергеевич, был многоэтажен и многолюден, поэтому Шатров не обратил внимание на фигуры двух человек, торопливо прошагавших по тротуару и вошедших в подъезд дома.

Каково же было удивление Ивана Сергеевича, когда спустя некоторое время приятной трелью разразился колокольчик у двери его квартиры. Будучи почти уверен, что нежданные гости всего лишь ошиблись и приняли его дверь за чью-то другую, Шатров, даже не спрашивая, кто там, отворил ее.

У порога стояли двое. Один, чуть поменьше ростом, но, несмотря на это, попредставительнее видом, - ближе; второй, с веселыми глазами в никелированных очках и лихо заломленной на затылок фуражке – немного позади, у лестничных перил. Люди эти, вопреки убеждения Шатрова, явно не ошиблись квартирой, потому как, увидав его, не выказали ни малейшего удивления. Несколько долгих мгновений длилось молчание. Невысокий узкими серыми глазами изучал Ивана Сергеевича, как будто с намерением проникнуть своим острым взором в самую глубину его души. Наконец он задержал взгляд на пуговице жилета Шатрова и приятным, каким-то грудным голосом произнес:

– Я к вам. Разрешите войти?

Судя по всему, странный гость привык в своей жизни не спрашивать, а давать разрешения, ибо не успел Иван Сергеевич отойти в сторону, чтобы дать дорогу посетителям, как он поспешно протопал мимо Шатрова и сам прошел в единственную жилую комнату квартиры. Второй также перешагнул порог, задорно подмигнул Ивану Сергеевичу, но остался стоять в прихожей.

По своей природе Шатров не любил таких вот таинственных, неожиданных визитов, особенно, в подобные сегодняшнему, дни скверного настроения. Поэтому его неприятно кольнул тот факт, что, когда он вошел вслед за гостем в комнату, тот с независимым видом уже расположился в кресле и закинул ногу на ногу. Полумрак прихожей оставлял мало возможностей для наблюдений, и в связи с этим только теперь Иван Сергеевич смог как следует разглядеть наружность странного посетителя.

Вид его, малоприметный, можно сказать, серый, ничем особенным не отличался, если бы не глаза – юркие и острые, которыми он в отдельные минуты словно бы хотел зацепить в собеседнике что-то, скрытое для всех остальных. Одет он был довольно скромно, по-полувоенному, но одежда сидела на нем так ладно, да и так подходила к его виду, что могло показаться – так он и родился: в заправленных в шевровые сапоги бриджах и френче с четырьмя накладными карманами. Каскетку – легкую военную фуражку – гость снял, положив на колено, и тем самым обнажил свою голову с коротко подстриженными с проседью волосами.

Иван Сергеевич, имевший странную привычку концентрировать внимание на мелочах, отметил в тот момент малосущественную, но необычную и интересную подробность – вместо двуглавого орла, которого по старинке еще носили на головных уборах военные, кокарда на этой каскетке была в виде трезубца – как на монетах Киевской Руси. Через минуту Шатров уже забыл эту маленькую особенность, но судьбе угодно было сложиться так, что еще не раз в своей жизни вспоминал это первое знакомство с данным символом.

Тем временем гость немало не спешил. Неторопливым движением он достал из кармана бридж дорогой, инкрустированный камнями портсигар и, вынув сигару, попросил у Ивана Сергеевича спичек.

– Свои я израсходовал в соборе, – усмехнулся он, обнажив желтые зубы с несколькими золотыми коронками, – киевляне – народ забывчивый, а поставить свечку за возрождение украинской державы хочется всякому.

Только зажегши сигару, гость спохватился и предложил закурить и Шатрову.

– А зря, – после отказа сказал он и медленно, с наслаждением затянулся, – табак алжирский. Друзья прислали из Франции, транзитом через Одессу.

Облокотившись о подоконник и скрестив руки на груди, Иван Сергеевич морщился от едкого дыма, сразу обволокшего небольшую комнату, и терпеливо ждал, когда же, наконец, посетитель соизволит изложить цель своего визита. «Однако простой табак так не пахнет, – подумалось ему в ту минуту, – определенно подмешана марихуана».

Сделав подряд несколько затяжек, гость положил дымящуюся сигару на край стола и повернул ожившие глаза к Шатрову.

– Вы, Иван Сергеевич Шатров, 1890 года рождения, сын мелкого помещика Гуляйполького уезда, штабс-капитан от артиллерии, наверное, ждете, когда же я наконец представлюсь? – сузив глаза, проговорил он.

Скорее всего, странный гость показом своей осведомленности о личности Шатрова рассчитывал по крайней мере поразить Ивана Сергеевича, но его надежда не оправдалась. Иван Сергеевич, даже не изменившись в лице, равнодушно пожал плечами.

– Это ваше дело – называть себя или нет, я ничего не вправе требовать от вас, – сказал он.

– Ну что же, хотя это и не имеет к делу, с которым я пришел к вам, большого отношения, тем не менее, представлюсь. Меня зовут Павел Петрович. Теперь перейдем к самому делу, вернее, к предложению, с которым меня уполномочили обратиться к вам, Иван Сергеевич, некие влиятельные лица нашего правительства.

На последней фразе человек, называющий себя Павлом Петровичем, сделал особое ударение и при этом многозначительным, долгим взором посмотрел на Ивана Сергеевича. Но тщетно. Шатров и на сей раз показал свою твердость и непроницаемость. Лишь легкая усмешка тронула его губы.

– Спешу вас обрадовать, – продолжил Павел Петрович. – Вы и ваши заслуги перед отечеством не забыты в Мариинском дворце.

Вдруг его лицо сморщилось, как у человека, только что отведавшего прекислый лимон. Произошло это после того, как Иван Сергеевич в очередной раз пожал плечами.

– Да, как я посмотрю, – немного раздраженно заметил Павел Петрович, – вам все равно.

– Сказать откровенно – да. И если вам известна вся моя подноготная, о чем вы пытались дать мне знать, – произнес Шатров слегка иронично, – то вы должны знать, что с некоторых пор я веду уединенную жизнь и совершенно безразличен к общественной деятельности.

– В самом деле?

Павел Петрович поднялся и сделал несколько шагов по комнате, исподтишка то и дело хитровато поглядывая на Ивана Сергеевича. Шатров кивнул головой.

– Тогда, как я понимаю, вы будете безучастны и к нашему предложению?

– Все зависит от самого предложения.

– Вот это дельный разговор, – тут Павел Петрович резко развернулся на сто восемьдесят градусов и оказался лицом к лицу с Иваном Сергеевичем. – Несмотря на то, что вы, по вашим словам, ушли от общественной жизни, ваше имя довольно хорошо известно в политических и военных кругах. Нам, в частности, известно, что вы, с отличием окончив киевскую военно-инженерную академию, активно участвовали в разработке знаменитой трехдюймовой зенитной пушки вместе с профессором Тарновским. Во время германской войны вы значительно преуспели на военном поприще, командовали мортирным дивизионом и особенно отличились во время летнего наступления на Юго-Западном фронте в шестнадцатом, – при этих словах его губы несколько конвульсивно поползли в сторону; он хмыкнул, – придворные подхалимы и проститутки тут же поспешили назвать его «Брусиловским прорывом». Хотел бы я посмотреть на их морды сейчас, когда стало известно, что их хваленый Брусилов заключил негласное соглашение с Советами. Ну да ладно. Оставим судить их богу, а насмехаться над ними – сатане. Вы, Иван Сергеевич, двойной георгиевский кавалер, и для фронта были, можно сказать, фигурой незаменимой. Перед вами открывались далекие перспективы. Поэтому высшее командование было весьма удивлено и раздосадовано, когда в марте семнадцатого вы подали рапорт от увольнении на гражданку. Но, замечу, вашу просьбу выполнили и из уважения к вам сделали невозможное.

– Что же из этого? – сдержанно спросил Иван Сергеевич, который во время речи гостя с трудом сдерживал себя, чтобы не перебить.

Но Павел Петрович словно и не заметил эту мгновенную вспышку нетерпения. Он снова взял в зубы сигару и засунул гладкие белые руки в глубокие карманы бридж.

– Все течет, все изменяется, как там говорили древние. Немцы и австрияки, еще год назад бывшие нашими заклятыми врагами, теперь – наши союзники и опора молодого и крепнущего украинского государства, – улыбнулся он и, так как в этот момент был занят соскребыванием с френча какого-то пятнышка, не заметил, что у Шатрова при этих словах пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

– Но одной помощи германцев недостаточно, – продолжал Павел Петрович. – Украине нужны сейчас умные, смелые и опытные кадры. Поэтому Центральная Рада предлагает вам, как человеку, полностью соответствующему данным качествам, выгодное для обеих сторон сотрудничество, – Павел Петрович вынул из карманов руки и теперь говорил по-военному четко и официально, глядя прямо в глаза Ивану Сергеевичу. – Вам предлагается пост главного инспектора артиллерии государства. Я не тороплю вас. Подумайте.

 


 

[1] М.С. Грушевский – председатель, В.К. Винниченко – заместитель председателя Центральной Рады

[2] «Немецкое отечество» (нем.)

[3] Липки – самый престижный район тогдашнего Киева

Subscribe

  • Осыпается позолота туркменского «рая»

    Руководство Туркмении признало существование серьёзных проблем в стране. Решительные шаги по их исправлению, однако, подменяются закреплением…

  • Под маской миролюбия

    Авиаудары, новые санкции и поддержка агрессивных сил. Таковы первые шаги новой администрации США на Ближнем Востоке. Это грозит расширением…

  • Репетиция второй «арабской весны»

    Урегулирование катарско-саудовского конфликта и установление рядом стран дипотношений с Израилем не связаны с волей народов к миру и дружбе.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments