Сергей Кожемякин (kojemyakin) wrote,
Сергей Кожемякин
kojemyakin

Достоевский - пророк Великого Октября. Начало

Кажется, в ЖЖ эту статью я не публиковал. Для справки, она напечатана в "Советской России " за 9 декабря прошлого года.

ПРОРОК ВЕЛИКОГО ОКТЯБРЯ

Достоевский и современность
 

Достоевский – пророк и провозвестник Великого Октября. Это утверждение, наверное, у многих вызовет недоумение. Слишком уж сильно постарались враги советского строя и большевизма – от Бердяева до нынешней антисоветской образованщины, – чтобы разделить, противопоставить, столкнуть Достоевского и идеи, лежащие в основе русской революции. Немалую роль сыграло и другое обстоятельство. Советская идеология, особенно до 1930-х годов, видела предшественников нового строя в лице так называемой революционной демократии XIX в. – Белинского, Чернышевского и др., а также всевозможных антиправительственных движениях той поры – от нигилистических до народнических. Правомерность столь четких причинно-следственных связей, конечно, вызывает много сомнений. Большевизм и, к примеру, взгляды Белинского или кружка «долгушинцев» зачастую различаются в корне. Тем не менее факт остается фактом: вполне справедливая критика Достоевским ряда современников приводила в свою очередь к обвинениям самого Достоевского в ретроградстве и даже реакционности. Как при жизни писателя, так и в XX веке.
И первая, и вторая причина помешали (и продолжают мешать) непредвзятому анализу взглядов Ф.М.Достоевского, его зачастую гениальных прозрений относительно судеб России и мира. Тем не менее такая работа очень важна. Дать «приватизировать» Достоевского противникам коммунизма и советского периода истории нашей страны – непозволительно и опасно. Не говоря уже о том, что подобные попытки грешат против истины. Конечно, наша статья не претендует на всестороннее освещение столь сложного и объемного вопроса. Однако мы все же надеемся, что она будет одним из кирпичиков в строительстве здания под названием «Достоевский и современность». Здания, работать над созданием которого, на наш взгляд, необходимо.

 

Понять народ
Чтобы приблизиться к пониманию Достоевского и его произведений, нужно вспомнить, что же представляла собой Россия того времени. Страна стремительно модернизировалась. Этот процесс, начатый еще при Петре I, особенно ускорился с началом царствования Александра II. Необходимость изменений была на поверхности: только что завершился очередной этап натиска Запада против России – Крымская война. Техническое и военное отставание страны привело к тяжелым потерям и кабальным условиям мира. Однако какой должна быть модернизация? Бо¢льшая часть образованного слоя была абсолютно уверена – на западных рельсах. В этом, как ни парадоксально, сошлись и идеологи тогдашней власти, и ее противники.
И тех, и других, при всем разнообразии их взглядов, объединяло одно: они видели в Западе, в его институтах, идеях и достижениях идеал общественного развития. Да и не просто идеал. Все другие пути развития просто отрицались. Здравые попытки напомнить, что Запад есть уникальная и своеобразная цивилизация (равно как и все остальные цивилизации) и что стремиться повторить его опыт на российской почве не просто глупо, но и смертельно опасно для страны и народа, встречались, как правило, в штыки. За Россией не признавалось какого бы то ни было права на самостоятельное развитие.
В том-то и заключался трагический, стоивший стране стольких страданий раскол между образованной элитой, составлявшей едва ли десятую долю в населении Российской империи, и многомиллионным «простонародьем», преимущественно крестьянством. Они составляли как бы два разных народа. Не говоря уже о материальной культуре, огромная пропасть непонимания и отчуждения лежала между их мировоззрением. Даже язык и тот различался. Говорить исключительно на русском считалось невежеством.
Да, сейчас «белые патриоты» вроде Никиты Михалкова с умилением рассказывают о России той поры как о райском уголке, где подвиги офицеров перемежались с изысканностью культуры, конечно же, несравненно более утонченной и глубокой по сравнению с «грубой и жестокой» советской действительностью. Ну а уж патриотизм и «русскость» высшего слоя и вовсе не подвергаются сомнению.
Но столь ли пасторальной была эта картина в реальности? Да, были подвиги, была культура. Были и по-настоящему самобытные веяния в литературе, живописи и т.д. Однако они, по сути, терялись на фоне того абсолютно прозападного курса, который царил в среде интеллигенции. Равно как и в высшей государственной власти.
Если сравнить с недавним прошлым, то наиболее схожим периодом, наверное, можно назвать горбачёвскую перестройку. Два десятка лет назад творческая элита в большинстве своем прониклась глубоким убеждением, что советский проект – уродливое недоразумение, роковая ошибка, заключающаяся в отклонении от единственно верного пути развития. На полный разрыв с исторической траекторией российской цивилизации пошло и руководство страны. Под лозунгами «открытого общества» и «общемировых ценностей» ломалась культурная и историческая самобытность страны. Это привело к настоящей катастрофе, поставившей уникальную цивилизацию на грань уничтожения.
Однако вернемся в век девятнадцатый. Страна все больше втягивалась в орбиту влияния Запада. В первую очередь экономически и культурно. Ключевые позиции в промышленности, добыче сырья и т.д. стали занимать забугорные воротилы, меньше всего заботящиеся о будущем России. Их силами в стране утверждался строй периферийного капитализма, направленный на переориентацию экономики для удовлетворения нужд Запада. Сырьевой придаток, как сказали бы мы сейчас… Этому способствовало и господство прозападных настроений в культуре. Итак, Россия менялась, но эти изменения не могли не вызвать тревоги у людей, мыслящих шире царивших шаблонов. Уже в 1850-е годы Фёдор Тютчев с грустью писал:
Куда сомнителен мне твой,
Святая Русь, прогресс житейский!
Была крестьянской ты избой –
Теперь ты сделалась лакейской.
О трагическом и опасном расколе между образованным слоем и остальным народом одним из первых написал А.С.Пушкин в стихотворении «Алеко». Свое слово в изучение этого феномена внесли и М.Ю.Лермонтов, и И.С.Тургенев. Однако наиболее ярко в художественной и публицистической форме эта проблема исследована (хотя более правильным, думается, будет сказать – выстрадана) именно Достоевским. Именно ему суждено было сказать свое слово, выступить против укоренившегося мнения элиты, чье кредо одним из первых столь четко сформулировал Чаадаев: «Ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины; ни одна великая  истина не вышла из нашей среды; мы не дали себе труда ничего выдумать сами, а из того, что выдумали другие, мы перенимали только обманчивую внешность и бесполезную роскошь».
Как позже вспоминал сам Достоевский, осознание пропасти, лежащей между европейски образованной кучкой столичной элиты и народом, пришло ему в Омском остроге – на каторге, куда он был сослан по делу кружка Петрашевского. Именно здесь он понял, как глубока пропасть между ним и народом. И как, мягко говоря, наивны все те проекты по переустройству общества, о которых с пеной у рта спорят в Петербурге и Москве. Да, там тоже говорят о народе. Говорят много, с абсолютной уверенностью в том, что знают проблемы и нужды простого человека.
Как выяснилось – не знают. И в то же время кричат, чтобы жизнь была переделана по их – переписанным с книжек заграничных мудрецов – теориям: «К русскому народу они питали лишь одно презрение, воображая и веруя в то же время, что любят его и желают ему всего лучшего. Они любили его отрицательно, воображая вместо него какой-то идеальный народ, – каким бы должен быть, по их понятиям, русский народ», – позже писал о таких людях Достоевский.
Процесс осознания этой бездны, разделяющей Достоевского и его невольных новых товарищей, был чрезвычайно болезненным. Слишком уж не вписывался столичный житель (пусть и не знатного происхождения) в эту среду – воров, убийц, опустившихся, порой потерявших человеческое обличие людей.  Было все – и отчаяние, и чувство того, что жизнь так здесь и закончится, едва успев начаться (Достоевскому было 28 лет, когда он попал на каторгу). И вот, когда, казалось, душа не выдержит, а разум помутится, когда писателя преследовала одна мысль – покончить жизнь самоубийством, он выбежал из барака и наткнулся на политического заключенного – поляка М-цкого. Тот проскрежетал с ненавистью по-французски: «Je hais ces brigands!» («Ненавижу этих разбойников!»). Эта фраза до боли неприятно поразила Достоевского. Но неожиданно пробудила детское воспоминание…
Тогда ему едва исполнилось девять лет. Он в семейном владении – у села Дарового, гуляет  по окрестным рощицам и полям. Где-то невдалеке пашет крестьянин. Как вдруг – непонятно откуда крик: «Волк бежит!» «Я вскрикнул и вне себя от испуга, крича в голос, выбежал на поляну, прямо на пашущего мужика, – записал Достоевский уже много позже в «Дневнике писателя». – Это был наш мужик Марей». Крестьянин стал успокаивать мальчика: «протянул тихонько свой толстый, с черным ногтем, запачканный в земле палец и тихонько дотронулся до вспрыгивавших моих губ.
– Ишь ведь, ай, – улыбнулся он мне какой-то материнскою и длинною улыбкой, – господи, да что это, ишь ведь, ай, ай!
Я понял наконец, что волка нет и что мне крик: «Волк бежит» – померещился».
И вот много лет спустя Достоевскому с необычной ясностью вспомнился мужик Марей, его запачканный в земле палец, ласковый и встревоженный взгляд обычного крестьянина. Это воспоминание потрясло писателя: «…я вдруг почувствовал, что могу смотреть на этих несчастных совсем другим взглядом и что вдруг, каким-то чудом, исчезла совсем всякая ненависть и злоба в сердце моем. Я пошел, вглядываясь в встречавшиеся мне лица. Этот обритый и шельмованный мужик, с клеймами на лице и хмельной, орущий свою пьяную сиплую песню, ведь это тоже, может быть, тот же самый Марей: ведь же не могу заглянуть в его сердце. Встретил я в тот же вечер еще раз М-цкого. Несчастный! У него-то уж не могло быть воспоминаний ни об каких Мареях и никакого другого взгляда на этих людей, кроме «Je hais ces brigands!».
А ведь там, где совсем недавно жил Достоевский – даже среди самых образованных людей Петербурга, – и царили такие вот
М-цкие! Они терпеть не могли простого человека, считая его невеждой и бандитом. Не имеющим права определять свою судьбу. Много позже, уже в 1870-х гг., Достоевский так описал этот образованный слой, по сути, определявший судьбы России: «Даже самые талантливые представители нашего псевдоевропейского развития давным-давно уже пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности… В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытного нашего развития».
Достоевскому посчастливилось избежать этого заблуждения. Правда, ценой страданий и тягостных годов каторжного ада. Но именно здесь будущему великому писателю открылась одна истина: что образованный слой, «бумажные люди» не многому могут научить народ. Поскольку сами должны узнать его лучше, понять, пожить его жизнью, пострадать его страданиями. Наверное, поэтому всю последующую жизнь Достоевский не проклинал эти годы. Зная, что без них многое бы ему просто не открылось…

Царство золотого тельца

Четыре года каторги позади. В России – 1850-е годы. Время бурных перемен. Позорное и тягостное поражение в  Крымской войне, смерть Николая I, начавшиеся реформы Александра II. Все это рождает в душе Достоевского смешанные чувства. С одной стороны, он рад окончанию «душного» периода николаевского царствования. С другой – с тревогой замечает, что вместе со свежими веяниями в жизнь страны начинает проникать нечто противоположное тому, о чем мечтал он сам, чего хотел для России и русского народа.
Да, появились новые свободы – и политические, и экономические. Но рука об руку с ними пришли всепроникающая жажда наживы, буржуазный цинизм, заявляющий, что все средства хороши, была бы выгода. Стал все более укрепляться и брать в свои руки все больше власти новый социальный тип – капиталист, делец, мироед. Вот именно что – миро-ед! Россия с ее народом для таких людей – не больше чем рудник. Из которого нужно добывать прибыль, пока не иссякнет. Иссякнет – так другой найти можно! А отношение к морально-нравственным устоям – как к ненужным, мешающим путам. Глупостям, придуманным для неудачников, не знающих, что это такое – провернуть выгодное дельце. По глубинным основам традиционной русской культуры, строящейся на коллективизме, помощи ближним, греховности самовозвеличивания, наносился очередной удар. Стал до небес возноситься эгоизм, жизнь человека для себя, а не для других. То, что так чуждо было Достоевскому.
Сам писатель делил всех людей на два типа. Одни считают, что весь мир существует исключительно для них. Они в крайности своей способны пожертвовать целым миром во имя собственной личности. Вторые уверены, что жизнь их только тогда и имеет смысл, когда служит жизни всего мира, они готовы пожертвовать собой ради ближнего. За первыми – сила в настоящий момент. Сила демоническая, разрушающая. Но за вторыми, верил Достоевский, – будущее. Иначе его – будущего – не будет вовсе. Но для этого нужно преодолеть искушение буржуазностью. Ведь проникавший в Россию капитализм нес с собой господство товарно-денежных отношений не только в экономике. Но и в отношениях между людьми.
Вот в чем главная опасность. В одной из статей Достоевский писал, что наступает эпоха варварства буржуа, рвущегося к своему золотому корыту. Старые идеалы осмеиваются и оплевываются в угоду новым, основанным на поедании слабого сильным, на торжестве бездуховности: «Мешок у страшного большинства несомненно считается теперь за все лучшее… Повторю еще: силу мешка понимали все у нас и прежде, но никогда еще доселе в России не считали мешок за высшее, что есть на земле».
Свою тревогу за процессы, набиравшие силу в России, Достоевский вложил в уста одного из героев своего романа «Подросток»: «Нынче безлесят Россию, истощают в ней почву, обращают в степь и приготовляют ее для калмыков. Явись человек с надеждой и посади дерево – все засмеются: «Разве ты до него доживешь?» С другой стороны, желающие добра толкуют о том, что будет через тысячу лет. Скрепляющая идея совсем пропала. Все точно на постоялом дворе и завтра собираются вон из России; все живут только б с них достало…».
Но – что такое Запад, ставший идеалом для просвещенной элиты? Да, с одной стороны – это века культуры, бессмертные произведения искусства (перед которыми Достоевский не переставал преклоняться до конца своей жизни). Но не принесена ли в жертву и эта культура, и это искусство золотому тельцу, воцарившемуся здесь, не предал ли сам Запад свою собственную историю, своих Данте, Шекспира, Рафаэля – тем, что отверг провозглашавшиеся ими ценности прекрасного, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не могут быть сведены к мотивам наживы и всеобщей практичности? А между тем деньги стали на Западе всеобщим мерилом. Они – истинный царь и бог этой цивилизации. Им подчинено абсолютно все. Человек не имеет ценности сам по себе, его положение в обществе определяется не талантами и внутренними качествами, а богатством. У тебя есть деньги? Перед тобой будут преклоняться, восхвалять твои несуществующие способности, хоть и являйся ты в действительности последним ничтожеством. Нет денег? Будь ты хоть семи пядей во лбу – ты в этом обществе НИЧТО.
Потому-то бессмысленными становятся все эти либеральные свободы, вся эта пресловутая западная «демократия», которой восхищается российская элита. Свобода и права – только у обеспеченных. «Свобода! – писал Достоевский. – Какая свобода? Одинаковая свобода всем делать все, что угодно, в пределах закона. Когда можно делать все, что угодно? Когда имеешь миллион. Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает все, что угодно, а тот, с которым делают все, что угодно».
Отсюда – важнейший вывод: свобода и демократия немыслимы в обществе, где существует социальное неравенство. В противном случае свобода – только для избранных. Для тех, у кого есть деньги. А уж как человек их заработал – пусть даже воровством или предательством – значения не имеет. Все процветание Запада на этом-то, собственно, и строится – на планомерном и жестоком ограблении всего мира, на поте, крови и голоде миллионов людей. А еще на их развращении: человек, оказавшийся в плену пьянства и порока, куда более покорен и не задумывается над тем – справедливо ли такое устройство, когда миром правят не благородные и честные, а наглые и жестокие.
Вот что страшно! Вот почему всеми силами нужно оберегать Россию от попыток втянуть ее на западный путь развития. Либеральное рабство – похуже любого крепостного права. Для капиталиста нет иных ценностей, кроме прибыли. Все приносится ей в жертву – дружба, взаимовыручка, любовь. Остается только погоня за наживой и потакание собственным инстинктам – все более и более изощренным: «Жизнь задыхается без цели. В будущем нет ничего; надо попробовать все у настоящего, надо наполнить жизнь одним насущным. Все уходит в тело… и чтоб пополнить недостающие высшие впечатления, раздражают свои нервы, свое тело всем, что только способно возбудить чувствительность. Самые чудовищные уклонения, самые ненормальные явления становятся мало-помалу обыкновенными». Это статья Достоевского о пушкинских «Египетских ночах» – изображении нравов древнеримского высшего света. Только об одном ли Риме идет речь? Не поразили ли те же пороки и современное общество?
Поразили и еще как. Начался «химический распад» общества, который Достоевский ощущал всем своим существом. Западные банки и миллионеры начинали высасывать из России ресурсы, оставляя за ней незавидную участь периферии развитых капиталистических стран. А чуждые ценности приступали к уничтожению души народа, ценностей, благодаря которым российская цивилизация прошла через смертельные опасности и испытания, и только с помощью которых можно строить будущее страны. Все творчество Достоевского, по большому счету, и направлено на то, чтобы предотвратить этот распад, это «выпивание» России и ее души по капле. 
Но как это сделать? Обратиться к трудам славянофилов, мечтавших вернуть допетровскую «благообразную» старину? Не получится. Это означает изоляцию России, отгораживание высокой стеной от развития. Только ведь стена эта не поможет. У Запада прогресс, у него оружие, у него – наука. Разрушат стену, как снежный городок, сомнут, уничтожат. Развитие необходимо. Необходим прогресс. Но – на собственной почве. На основе собственных ценностей. Прогресс, не отрицающий духовности, а наоборот, базирующийся на ней. Прогресс не для обогащения небольшой кучки путем разграбления миллионов. А прогресс как некое подвижничество, как ОБЩЕЕ ДЕЛО. Руками всех, и плоды которого – также для всего народа.
Достоевскому была глубоко противна мысль многих тогдашних интеллигентов, что народ-де глуп и не может сам решать свою
судь­бу. Нет, отвечал Достоевский. Народ, говоря словами Пушкина, лишь безмолвствует. И это наша вина – вина элиты, что мы заставляем его молчать, затыкаем, отмахиваемся. Проблема не в том, что народ не может ничего сказать. Проблема – что мы, образованный слой, его не понимаем. Да и не хотим понимать.
Причем эта глубочайшая слепота и глухота была характерна не только для тогдашних либералов. Этим же страдали и революционеры. Да, многие из них искренне хотели улучшения жизни простого народа. Но как, каким способом? А способы эти опять-таки строились на чужих теориях, на преклонении перед западной мыслью. Переделка непонятного им русского народа по лекалам, которые они считали универсальными и единственно верными – в этом объединялись и либералы, и революционеры. При всех их различиях.
Да, сказать откровенно, различия эти были больше в форме. А в содержании – одинаково губительны для России. «Теперь уж народ нас совсем за иностранцев считает… – писал Достоевский в статье «Зимние заметки о летних впечатлениях». – Теперь уж мы до того глубоко презираем народ и начала народные, что даже относимся к нему с какою-то новою, небывалою брезгливостью… Зато как же мы теперь самоуверенны в своем цивилизаторском призвании, как свысока решаем вопросы, да еще какие вопросы-то: почвы нет, народа нет, национальность – это только простая система податей, душа – tabula rasa (лат. –чистая доска), вощичек, из которого можно сейчас же вылепить настоящего человека, общечеловека всемирного, гомункула – стоит только приложить плоды европейской цивилизации да прочесть две-три книжки».

 

Tags: Социализм, Статьи
Subscribe

  • Виртуозы политических игрищ

    Две республики Центральной Азии готовятся к выборам. Жителям Узбекистана предстоит избрать президента, граждане Киргизии будут голосовать за…

  • Конвейер лжи и террора

    Индия переживает новый подъём протестного движения. Миллионы людей отвергают неолиберальный курс, обернувшийся катастрофой. Власть пытается…

  • Политическое сватовство с дальним прицелом

    США не оставляют надежд на закрепление в Центральной Азии. В регион зачастили американские дипломаты и военные, не скупящиеся на обещания…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments